Глава 45

Дирижабль приближается к Мелдроузу, и я смотрю вниз, любуясь. Город внизу похож на игрушечный. Крыши домов словно крошечные квадратики, улицы как тонкие нити, люди и вовсе точки, которые почти невозможно разглядеть. Облака проплывают за окнами, белые и пушистые, как вата, и от этого кружится голова.

Мы сидим рядом с Бархагом, наши руки переплетены на подлокотнике. Тишина после того, как он сказал «я люблю тебя», а я ответила тем же, такая уютная, что не хочется её нарушать ничего не значащими словами.

Иногда молчание стоит больше сотни красивых фраз.

Но спустя несколько минут, когда я отрываюсь от вида внизу, и бросаю быстрый взгляд на Бархага, я чувствую, что он напряжён. Не успеваю спросить в чём дело, как он сам начинает говорить:

— Марта, — говорит он так, словно для себя всё уже решил, и просто ставит меня в известность. — Я должен сделать всё правильно.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю, не понимая о чем он говорит.

— Твоя помолвка с Лоренгхаймом формально  не расторгнута, более того, дело о твоём розыске до сих пор на рассмотрении у Имперской комиссии.

У меня внутри всё обрывается.

— Что? — Я смотрю на него, пытаясь уловить шутку. Но Бархаг не шутит. Его лицо серьёзно. — Но ведь это ничего не значит? Я совершеннолетняя и могу сама решать. Я выбрала тебя.

Бархаг мягко перебивает меня:

— Марта, то, что прописано в наших законах, не всегда применимо на практике. Да, ты можешь поставить свою подпись под нашими с тобой брачными обязательствами, но Имперская комиссия будет разыскивать тебя и даже может инициировать судебное разбирательство о нарушении твоей помолвки с Лоренгхаймом. Я консультировался с юристами, они считают, что в таком случае наш брак могут расторгнуть принудительно, а то и вовсе не дадут даже заключить, поскольку обязательства твоего отца, как представителя рода, значат гораздо больше, чем твои женские желания.

— Но Лорренгхайм никогда не согласится на расторжение. Если он был готов даже убить меня, потопить “Олимпию”.... — Восклицая я в отчаянии, чувствую, как кровь отливает от лица. Холодок пробегает по спине. — То есть… он всё ещё может претендовать на меня? По закону?

— Да, — Бархаг не отводит взгляда. — Пока помолвка не аннулирована официально, ты считаешься его невестой в глазах закона. Это даёт ему право…

— Я поняла, — произношу я тихо, сердце ухает куда-то вниз. — Не продолжай.

Почему-то мне казалось, что грозящая мне свадьба осталась где-то далеко в прошлом. Стоило мне бежать из дома, и у меня началась совсем другая жизнь. Но сейчас выясняется, что начаться-то она началась, но только может прерваться в любой момент по желанию моего отца с мачехой, бывшего жениха и Имперской комиссии.

В салоне дирижабля повисает тяжёлая тишина. За окном всё так же плывут облака, но теперь они кажутся не пушистыми, а холодными и чужими, превращаются в тёмные тучи.

Бархаг приказывает пилотам перестроить маршрут, направляется к кабине пилотов, откуда в тот же миг доносится его голос:

— Парни, мне нужно в столицу! Разворачиваемся!

И те бесприкословно подчиняются.

Наш маршрут удлиняется, но к обеду мы уже приземляемся, чтобы с утра пойти в Имперскую комиссию по делам наследств и брачных контрактов.

Её здание встречает нас мрачным темным каменным фасадом с гербами старых родов, высеченными на колоннах у входа.

Я смотрю на эти символы древности и чувствую, как они давят на плечи, вся эта тяжесть традиций, правил, предрассудков, которые всегда решали судьбы женщин за них самих.

Бархаг оставляет меня в приёмной. Я сажусь на неудобный стул с деревянной спинкой и чувствую на себе взгляды секретарш. Они смотрят на меня с любопытством, потом переглядываются, потом снова смотрят. Я слышу шёпот, но не разбираю слов. И не хочу разбирать.

Бархаг уходит в кабинет к главе комиссии. Время тянется медленно. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем дверь открывается, и Бархаг выходит.

— Что? — спрашиваю я, вставая.

— Без твоего отца или жениха процесс не начнётся, — отвечает он ровно. — Чиновник подтвердил. Формально основания есть, но запустить механизм может либо твоя семья, либо твой жених. Либо же ты сама, подав иск.

На моем лице расцветает улыбка от того, что и я могу подать иск. Но Бархаг печально качает головой, не давая моей надежде пустить корни в моей душе:

— Третий вариант дольше и сложнее, и почти без гарантий на положительное решение. И Лорренгхайм сможет его обжаловать, с любом случае, суд может растянуться на годы…

— Значит, нам нужно ехать к твоему отцу, — говорит Бархаг,

Я киваю растерянно, хоть и понятия не имею, как его уговаривать. Особенно после того, как я “опозорила род” своим побегом.

Но так или иначе, другого выхода у нас нет. И мы оба это понимаем. Так что уже через полчаса после посещения Имперской комиссии мы сидим в машине, направляющейся к дому отца. За окнами проплывают знакомые улицы.

— Я не хочу туда ехать, — произношу я, глядя в окно. — Ты не знаешь моего отца, Бархаг. Он… он не одобрит.

Я прикусываю язык, не в силах произнести то, что, я уверена, скажет отец или мачеха:

“Ты орк. Для него ты будешь просто чудовищем, которое хочет украсть его дочь”

Бархаг молчит несколько секунд, прежде чем возразить:

— Я должен попытаться, Марта. Я не хочу, чтобы ты стала моей женой через скандал или побег. Я хочу, чтобы всё было правильно. Чтобы никто не мог сказать, что я взял тебя силой или обманом.

— Они заставят тебя унижаться! — я чувствую, как внутри поднимается отчаяние. — Ты не знаешь мою мачеху… Они потребуют деньги. Или ещё что-нибудь. Им плевать на меня, им важно только то, что они могут получить.

Бархаг берёт меня за плечи, поворачивает к себе. Я тону в его темнеющих злостью глазах. Бархаг упрямо произносит:

— Тогда мы узнаем их цену. И я заплачу. Потому что ты стоишь любого выкупа.

Я смотрю на него и понимаю, что спорить бесполезно. И что, возможно, он прав.

— Хорошо, — шепчу я.

И больше мы не произносим ни слова до самого конца поездки.

Мы входим в гостиную. Отец сидит в кресле, седовласый, с надменным лицом, которое всегда умело выражать только две эмоции: недовольство и скуку. Мачеха стоит у камина, поправляя кружева на платье. Она окидывает меня быстрым взглядом, цепким и оценивающим, потом переводит его на Бархага.

И замирает.

Её глаза расширяются на секунду, потом сужаются. Она смотрит на его зелёную кожу, задерживается на лице, вероятно в поисках клыков, смотрит на широкие плечи, которые едва помещаются в дверной проём.

— Марта! — голос мачехи взвивается истеричными нотками, словно я притащила больного бешенством волка, — ты привела в дом… этого?

Отец медленно поднимается из кресла. Его взгляд скользит по Бархагу сверху вниз, и я вижу, как на лице появляется брезгливое выражение.

— Мистер как вас там?— говорит он, давая понять, что даже не удосужился запомнить имя Бархага, когда тот представился.  В его голосе нет ни приветствия, ни уважения, только ледяная вежливость, которую отец, вероятно, считает верхом достоинства. — Я слышал ваше имя в связи со скандалом, которое учинила моя дочь, бежав их дома и из под венца.. Но не ожидал увидеть в своей гостиной.

Бархаг не обращает внимания на тон. Он делает шаг вперёд, держа спину прямо, и говорит с тем спокойным достоинством, которое я в нём так люблю:

— Я пришёл просить руки вашей дочери, сэр. Я уважаю традиции и хочу получить ваше благословение.

Тишина.

Отец смотрит на него так, будто тот сказал что-то неприличное.

— Благословение? — переспрашивает он, и в его голосе появляется усмешка. — Вы, мистер Моггарн, кажется, забыли, что моя дочь обручена с лордом Лоренгхаймом. С человеком!

— Помолвка фактически разорвана, — возвражает Бархаг. — Ваша дочь не желает выходить за него замуж. Он сам скоро попадёт под следствие за покушение на похищение и причинение вреда.

Мачеха фыркает:

— Что вы можете предложить нам? У нас древний род? Или вы думаете купить нас за деньги?

Она выглядит такой возмущенной, слово и правда вне себя от того, что кто-то посмел предложить ей денег. Но я-то прекрасно знаю, как она любит деньги и продаст меня без раздумий за горстку монет.

— Я не предлагаю деньги, — Бархаг сдерживается, хотя я вижу, как напрягаются его желваки. — Я предлагаю вашей дочери уважение и заботу. И если вы согласитесь, я обеспечу её будущее так, как не сможет обеспечить ни один лорд в этой стране.

Отец перебивает его, поднимая руку:

— Уважение? В браке с орком? — Он произносит слово «орк» так, будто это оскорбление. — Не смешите меня! Моя дочь выйдет замуж за человека. За того, кого я выберу. А вы… — он делает паузу, и его губы кривятся в усмешке, — вы орк!

Я вскакиваю с кресла, чувствуя, как внутри закипает ярость. Лицо пылает от стыда за поведение тех, кем я должна гордиться как своими родителями.

— Отец!

–Молчи, — рыкает он на меня, даже не глядя в мою сторону. — Ты уже достаточно опозорила семью, сбежав к этому… зверю. Я не дам своего согласия. Никогда.

Бархаг встаёт. Его лицо превращается в  каменную маску:

— Я предлагал по-хорошему, но вы решили по-другому.

Я встаю рядом с ним, намереваясь покинуть этот дом теперь уже точно навсегда и больше никогда не переступать его порог.

Но в этот миг в дверь осторожно стучат и входит старый слуга, в ливрее, которая висела на нём ещё когда я была ребёнком. Сейчас она и вовсе болтается как на вешалке.

Слуга кланяется, не поднимая глаз.

— Милорд, — обращается он к отцу, — прибыл лорд Лоренгхайм.

Отец замирает. Его лицо, ещё секунду назад искаженное гневом, медленно разглаживается, и на нём появляется что-то новое. Удивление? Нет. Что-то другое. Злорадство? Предвкушение?

Мачеха вскидывает голову, и на её губах расцветает тонкая, хищная улыбка. Она смотрит на меня, потом на Бархага с торжеством, будто нас поймали, словно диких зверей, загнали в ловушку.

Дверь распахивается секундой позже, позволяя нам всем лицезреть, что лорд Лоренгхайм пожаловал сам.