Глава 50

Отец смотрит на инспектора так, будто тот внезапно заговорил на незнакомом языке, на котором невозможно понять ни единого слова. Кларисса бледнеет до синевы, а Лоренгхайм, которого держат двое полицейских, начинает дёргаться, словно отказывается понимать, что всё закончилось, по крайней мере его партия сыграна.

— Вы не имеете права! — наконец произносит отец, и голос его срывается на хрип, а лицо идёт багровыми пятнами.

— Все обстоятельства дела будут установлены следствием, — сухо отвечает инспектор.

— Я лорд! — заявляет, в свою очередь, Лоренгхайм, пытаясь вырваться. — У меня связи! Вы пожалеете об этом! Все пожалеете! Она моя невеста!

Полицейский только крепче заламывает ему руку за спину, и Лоренгхайм вскрикивает уже не властно и угрожающе, как в начале, а жалко, как обиженный ребёнок, не желая признавать своё поражение.

Инспектор имперской комиссии обращается ко мне, пока полиция арестовывает моих бывших и несостоявшихся родственников.

— Леди Марта Деворо! В связи с арестом ваших опекунов и выявленными обстоятельствами, все заключённые ими договорённости относительно вашего брака, приданого, наследства и опеки признаются ничтожными с момента заключения.

Я моргаю, пытаясь понять смысл этих слов.

— Что это значит? — уточняю, так и не поняв до конца.

— Это означает, что брачный контракт с лордом Лоренгхаймом не имеет юридической силы. Все решения, принятые вашим отцом и его супругой, госпожой Деворо, в отношении вашего будущего, будут пересмотрены как связанные с преступной деятельностью. С этого момента вы сами решаете, за кого выходить замуж и выходить ли вообще. Так что, можно сказать, отныне вы свободны!

Почему-то от этого мне не становится сразу радостно. Наоборот, меня словно подкашивает изнутри. Всё, что держалось на страхе, привычке и необходимости сопротивляться, вдруг исчезает, оставляя после себя пустоту. Я должна бы улыбнуться, сказать что-нибудь достойное, благодарное или хотя бы разумное, но вместо этого чувствую, как холод поднимается из груди, расползаясь по телу к кончикам пальцев.

— Марта, — зовёт Бархаг встревоженно.

Я поворачиваю к нему голову, но лицо его на мгновение расплывается, становится нечётким.

Свет ламп становится слишком ярким, запах духов Клариссы ощущается тошнотворно резким, а голоса  слишком громкими, но одновременно с этим звучат будто издалека-издалека. Меня мутит, и я машинально прижимаю ладонь к груди.

— Тебе плохо, — увещевает меня мой шеф, берет под локоть.

— Я… сейчас, — пытаюсь возразить я, но конечно же моя попытка остаётся незасчитанной.

Бархаг в то же мгновение приобнимает меня одной рукой, и я снова чувствую эту невероятную поддержку, с которой он удерживает меня на ногах, будто весь остальной мир может рушиться, а он всё равно не даст мне упасть.

— Мы уходим, — бросает он инспектору, уже делая шаг к выходу и увлекая меня за собой.

— Разумеется, мистер Моггарн, — отвечает тот. — Если понадобятся дополнительные показания, мы свяжемся с вами позднее.

Отец что-то кричит мне вслед. Кажется, какие-то обвинения. Кларисса рыдает, но успевает вторить отцу.

Лоренгхайм продолжает угрожать, но всё это уже не касается меня. Бархаг ведёт меня к выходу, и каждый шаг  отдаляет меня от той сцены, что мы только что пережили.

На пороге я оборачиваюсь в последний раз. Гостиная полна людей, все маски сорваны и спектакль окончен. Здесь прошло слишком много моей жизни, но сейчас я вдруг ясно понимаю: это больше не мой дом. И, наверное, никогда им не был по-настоящему с момента смерти мамы.

Я выдыхаю и прикрываю на миг глаза. Словно ухожу из старой жизни в новую.

На улице воздух прохладный, вдыхаю его жадно, но слабость не желает проходить

— Тебе нужен чай, — решает Бархаг, глядя на меня так внимательно, словно я сложный механизм, который он боится повредить. — И сладкое.

— Очень романтично, — пытаюсь пошутить я.

— Практично, — отвечает он. — Сахар. Горячее питьё. И ты перестанешь быть цвета белизны корабельной краски.

Я хочу рассмеяться, но даже на это сил у меня нет, так что я лишь хмыкаю.

Мы заходим в маленькое кафе на соседней улице. Внутри тепло, пахнет свежей выпечкой, ванилью и крепким чаем. За столиками сидят обычные люди, кто-то читает газету, кто-то спорит о погоде, и этот мир кажется невероятным в своей нормальности и обыденности. Люди живут свои жизни, пока моя кажется наполовину разрушенной. Я только что лишилась семьи, но обрела свободу.

Бархаг усаживает меня у окна и сам садится рядом, не напротив, словно ему важно быть достаточно близко, чтобы поймать меня, если мир опять решит уплыть.

— Принесите чаю моей спутнице, — говорит он подошедшей девушке. — Крепкого. С сахаром. И пирожные. Несколько.

— Какие именно? — уточняет официантка.

— Все! — отвечает Бархаг. — Несите все, что есть. Мы выберем.

Через несколько минут передо мной появляется чайник, чашка, сахарница и тарелка с пирожными, украшенными кремом, ягодами и тонкими лепестками миндаля. Они выглядят прекрасно. Просто чудесно. В любой другой день я бы уже выбрала самое красивое и заявила, что трагедии трагедиями, а пирожное само себя не съест.

Но сейчас один сладкий запах крема ударяет в нос так резко, что желудок болезненно сжимается. Я отворачиваюсь.

Бархаг  напрягается. И не зря.

— Марта?

— Ничего, — выдыхаю я. — Просто…мне кажется, что… слишком сладко.

Я беру чашку с чаем, делаю маленький глоток. Тёплая жидкость проходит по горлу, и на секунду становится легче, но потом взгляд снова падает на пирожные, и меня накрывает тошнотой так внезапно, что я едва успеваю отодвинуть тарелку.

— Уберите, пожалуйста, — быстро говорит Бархаг официантке.

Девушка испуганно кивает и уносит тарелку, а я сижу, прикрыв рот ладонью, чувствуя себя ужасно глупо. После попытки похищений, поддельных кристаллов, взрывов, аварий и арестов родственников меня добивают пирожные. На глаза выступают слёзы.

Очень достойный финал великой драмы. Фыркаю и шепчу:

— Извини.

— За что? — Бархаг склоняется ближе.

— За пирожные. Ты заказал все.

— Переживу потерю, — серьёзно говорит он. — Когда тебе в последний раз было так плохо?

Я хочу ответить, но не могу, потому что вопрос вдруг оказывается не таким простым.

Вспоминаю утро на «Олимпии», когда запах жареной рыбы показался невыносимым. Вспоминаю слабость после пробуждения. Вспоминаю, как меня мутило в автомобиле, хотя я уверяла себя, что это от нервов, скорости и присутствия двух предателей на заднем сиденье.

Бархаг смотрит на меня очень внимательно. Так внимательно, что кажется и до меня начинает доходить и я медленно опускаю ладонь на живот.

— Бархаг… — произношу с расширяющимися от осознания глазами.

— Ты думаешь? — спрашивает он тихо.

— Я не знаю, — отвечаю одними губами. — Может быть, это просто нервы. После всего, что случилось, меня имеет право тошнить от всего на свете!