Глава 17

Его губы слились с моими так внезапно, так нежно, до дрожи и растворения естественно, что на мгновение меня не стало. Потеряв понимание, где нахожусь и что происходит, ощущая лишь волны внутри себя и снаружи, я будто летела и падала в сладкий, головокружительный сон. Хмельное волшебство, счастье до мурашек.

Я ничего подобного в жизни не испытывала!

Это и есть… любовь?

Я не могу… Я не должна… И оттолкнуть нет сил…

Ещё мгновение, только одно… Я люблю? Так разве бывает?! Люблю!

Вопреки разуму это ощущение распускалось внутри, как цветок с напряжёнными, гибкими стеблями, нежными лепестками и огнём в центре. Лука! Его вдох, его нежность… Я не должна! Одно мгновение, только одно…

И вдруг всё прервалось. Резко. Кто-то схватил Луку за плечо и отбросил от меня. В следующую секунду я увидела яростное лицо Паши. Его кулак в лицо Луке. Разбитая в кровь губа. Падение в песок. Я вскрикнула.

— Подонок! Укурок черномазый! — рычал Паша по-русски, размахивая кулаками.

Лука огрызнулся по-итальянски, отёр кровь и вскочил на ноги.

— Не надо! — взмолилась я.

Паша бросился на него. Следующий удар Лука отбил и замахнулся сам. Итальянские ругательства перемешались с русскими. Драка превратилась в битву, взрыв ярости, град ударов друг по другу.

— Стойте! Не надо! — вырвалось у меня истошное.

Моё сердце выскакивало, губы горели. Я не знала, как спрятать их, и умирала от стыда. Я металась рядом, не зная, как разнять мужчин.

— На помощь! Help! Au secours! — Закричала я во все горло. Языки смешались в моей голове.

Лука и Паша покатились кувырком по песку, проклиная и колошматя друг друга.

— Драка! Дерутся! Драка!!! — закричали одновременно отовсюду, словно из стерео-динамиков.

К нам побежали люди по пристани и с танцпола. По нескольку мужчин с двух сторон отодрали Луку и Пашу друг от друга. На их лицах остались ненависть, синяки и ссадины. Боже, ему же больно! Луке! И Паше…

— Ублюдок, не попадайся мне под руку! — рычал Красиков с расплывающимся на пол лица фингалом под левым глазом.

— Non la toccherai piu'!!^[18] — орал, сплевывая в песок кровь, Лука.

Я увидела подбегающих к нам друзей-итальянцев и Маню с Дахой.

— Отпустите меня! — вырывался Красиков. — Полиция! Где полиция? Where is the fucking police?! I will sue this son of bitch!^[19]

Я окаменела, желая только одного — провалиться в зыбучие пески и не смотреть в глаза никому. Что я наделала?!

— Полиция! — снова выкрикнул Паша.

В центр из толпы выскочила жгучая брюнетка со сверкающими глазами. Размахивая руками, она вспылила — я даже не поняла на каком языке:

— Вы с ума сошли?! Это же просто пари! Шутка! Они поспорили на неё, на эту бледную русскую куклу! Кому она нужна? Вы что решили, что она ему нужна?! Вы такие глупые, русские, вечно думаете, что до вас всем есть дело! Ха! Никакого! Зачем полиция, синьор? Вы шуток не понимаете?!

— Заткнись, Хелена, — неуверенно буркнул Лука.

— Пари? — ошарашенно переспросил Красиков.

— Пари? — где-то рядом послышался голос Дахи, и словно эхо, то же самое басом Маню.

А у меня сердце сжалось и оборвалось. И показалось, что всё стихло. Или на самом деле все перестали гудеть. Лука дёрнулся и вырвал руку из тисков чернокожих верзил. Шагнул ко мне. Пашу тоже отпустили.

— Пари? — севшим голосом сказала я или только подумала.

Обхватила себя руками, закрываясь как от удара. Но широкая вселенная уже схлопнулась до точки невыносимой боли в груди.

— Пари! Да, пари! — Словно копьём в сердце, подтвердила красавица-итальянка, наступая на Красикова и будто не замечая меня. — На мотоцикл. Вуаля!

Немея, словно умирая постепенно от одной клетки к другой, я посмотрела себе под ноги. Оказывается, в красоте прячется подлость? А я не знала, что так может быть…

Я что, вещь?..

Губы горели. Чужие, отдельные от меня. Слезами наполнились глаза. Сами, против воли. Хотя, кажется, у меня больше ничего не было. Даже воли. Я вскинула глаза на Луку, изнутри рвался крик и вопрос.

Ну, скажи же что-нибудь! Скажи!

Лука замер, только мотнул неуверенно головой. Сделал странный жест рукой, приоткрыл разбитые губы, но ничего не произнёс…

Паша направился ко мне. Сурово, угловато, словно по офису, а не по пляжу Сен-Тропе, для вынесения приговора в личное дело. Или выговора. Мне было так больно, что даже не страшно. Я знаю, завтра я себя со свету сживу. И мама тоже. А пока я мертвая. Почти.

— Павлик! — Вдруг с окликом с пристани соскочила пышногрудая брюнетка в алом платье, откровеннее купальника. Она взмахнула плащом темных волос и подбежала к Красикову. Положила ему руку на плечо и ахнула: — Ой, Божечки, Павлик! Кто тебя так?! Не знала, что ты ещё и гладиатор…

Паша убрал аккуратно её руку со своего плеча и сказал мне тоном, которым объявляют выговор:

— Это не то, что ты думаешь, Соня! Это по работе!

И выглядел он при этом так глупо, что я рассмеялась.