Глава 21
Не знаю, что бы я делала, если бы Артём запросто не предложил:
— Домой прокатить?
— На яхте?!
— Ну, вертолёта с собой нет! Тачка осталась в Монако. Поезд я ещё не купил. Во Франции, по крайней мере… Так что да, остаётся яхта.
— А это удобно?
— Балда, — фыркнул миллиардер и начал сползать, как пьяный краб, с валуна, — ты сказала, что не представляешь, как ехать обратно с твоими итальянцами! Так, чисто для интереса: во Фрежюс ты пешком собралась? Или вплавь?
Я моргнула. Под хруст веток в темноте он добавил:
— Хвоста у тебя не заметил. Но! Бывают скрытые геи, скрытые бисексуалы… А ты скрытая русалка? Короче, решай, что тебе больше неудобно: с друзьями, которые не друзья; с пьяным чуваком на яхте или в режиме амфибии бульк?
— С вами… — выдохнула я.
— О, пьяный чувак рулит! Но рулить я не буду. У меня есть капитан, прикинь?
— Только со мной и хорошие друзья есть, они без машины, — забеспокоилась я. — Мы все на фургоне Микеле приехали. Можно их позвать?
— Валяй! — обрушился, наконец, на песок со звуком мешка картошки Артём Сергеевич. — Я всё равно отсюда делаю ноги. Надоело…
Я тоже спустилась с валуна и увидела в темноте светлую фигуру.
— Даха!
— Соня!
* * *
Мы подходили к освещённому участку пляжа, как вдруг послышалось громко и с эхом, на всё море:
— Сонья, я люблю тебя! Это Лука!
— Оу-оу, — присвистнул миллиардер, — твой Ромео! Прямо как я на Ибице с пьяных глаз. Веришь, сейчас не помню, даже какого цвета у той Джульетты были глаза. Грудь помню… Зачётная грудь! Может, давай к нему, если снова не шутит?
Вспомнилось сухое Пашино «Я тебя люблю», которое показалось таким обычным по сравнению с этим выкриком. Проклятый итальянский темперамент! Вспомнились фразы злобной итальянки. Разве можно так со мной?..
Слова Артёма расковыряли едва затянувшуюся на сердце дыру. Да, для них я «бледная русская кукла и никому не интересна». Рыдания подступили к моему горлу, а ноги стали ватными. Ничего не было в моей жизни настоящим: ни с Пашей, ни с Лукой! Настоящие в моей жизни только долги… И Даха!
Я представила, что там снова Лука, раняще красивый и подло обманчивый, и все эти люди, присела от слабости на корточки и уткнулась пальцами в холодный песок.
— Я не могу! Лучше здесь останусь…
Даха обняла меня ласково.
— Ну, девочка моя, Сонюшка, да наплюй на этих козлов! Они все тебя не стоят!
— Ага, не стоят. Мы все козлы! — залихватски хмыкнул миллиардер.
— Ой, извините… — проговорила Даха растерянно.
И я поднялась, пытаясь заглушить слёзы.
— Извини…те, Артём Сергеевич, она не про вас…
— Да пофиг! — Он коснулся Дахиного подбородка пальцем, похожий на джокера немного сумасшедшей улыбкой, и заглянул ей в глаза: — А ты, подружка Сони-Софи, с моей мамой не знакома, нет? Странно! Это её любимое выражение! Зе бест оф зе бест!
— Ладно, идёмте! — сказала я, собрав всю себя в кулак.
Нет, унижаться снова я не буду. Тем более перед ним! Плакать буду потом! А Паша… Внезапно почему-то стало абсолютно всё равно, что скажет Паша.
Одному Богу известно, чего далось мне не расплакаться, глядя в лицо Луке и понимая, что за всей этой красотой — ложь, за нежностью в глазах — насмешка, а я всего лишь лот, ставка в пари! Даже не приз… В моей груди сдавило, стало трудно дышать. И тут за спиной Луки снова показалась та чёртова итальянка, хмельные лица его друзей и приплясывающая разномастная публика, жаждущая крови и зрелищ. И я захлопнула сердце с болью, чтобы поставить жирную, пусть если не для него, но для себя понятную точку.
— Не приближайся ко мне! Никогда!
Я выпалила это и ушла, как в туман, по пристани, не заметив ни лестницы, ни досок причала, ни огней, отражающихся на полировке перил, ни безразлично возлежащих на кожаных диванчиках гостей миллиардера с бокалами в руках, словно из голливудского фильма, ни брюнетку Красикова. Мой мир стал узким, размером со светлое пятнышко передо лбом, и холодным, как январская ночь. Даха что-то говорила, что-то показывал миллиардер и откуда-то взялся Маню с нашими вещами. И сквозь пелену, покрытую инеем, донёсся его голос:
— Зря ты так, Софи…
* * *
Сам Паша сторонился меня, словно его и не было на яхте. Красиков прекрасно слился с интерьером: его просто не было видно. Оттого ли, что брюнетка заботила его больше? Или потому, что рядом со мной находился «хозяин музыки»? При свете ламп Артём выглядел гораздо старше, чем казалось в темноте, привлекательный, но будто бы смертельно уставший, с тёмными кругами под глазами и ещё более пьяный после закусочного мартини. Совершенно не приставучий, но ещё более философский. Возможно, укачало? Кого-то рвёт вчерашним обедом, кого-то цитатами…
Артём Сергеевич то и дело заявлял полузаплетающимся языком что-то типа «Лао-Цзы говорил: надо быть сильным, как вода. Хочешь посоревноваться с морем? Давай нырнём и… Нет? Ну и ладно. Мне тоже лень…» или «Прикинь, на самом деле, человек легко может выкинуть из своей жизни всё, что угодно! Вот так: щёлк пальцами, и точка! Прямо сейчас. Не веришь? Ну и балда! Кастанеда тоже так говорил, но я первый подумал! Этим и руководствуюсь: если кто-то налажал, я его чвырк и в задницу… Так что ты правильно с этим своим Ромео!», «По Кастанедовски знаешь как? Нужно смотреть на первое событие, с чего всё началось. Это знак…» И так без конца: «А Ошо…», «Однажды Рамакришна», «А Зеланда читала? Там такая тема…», «Вот я с Ницше не согласен, но ты послушай…» и так далее, словно я плыла не по Средиземному морю, а по Викицитатнику с комментариями анонима-алкоголика.
Даха с Маню стояли неподалёку, ближе к корме и смотрели на море, о чём-то негромко переговариваясь. Мне и перед ними было стыдно. Манюэля столько не было, Даха ждала его с полярной станции, и вот, наконец, отпуск вместе. Она так радовалась по Скайпу! А тут я со своими скандалами и эмоциональным раздраем… Они-то чем провинились? Щедростью и душевной теплотой?
Перед теми, кого любишь, за такое особенно неловко. Поэтому я и оставалась рядом с Артёмом, слегка прокажённая, боясь заразить несчастьем близких. Даже этот мартини в бокале после меня никому пить не рекомендуется, можно отравиться.
А почему пьяному миллиардеру хотелось говорить именно со мной, несмотря на полную яхту куда более знакомых ему людей? Я этого не знала, пока мы не пришвартовались в морском порту Фрежюса, и чинный, контрастирующий с подвыпившей публикой, седой капитан пригласил нас к выходу. Артём вдруг сказал, придержав меня за руку, когда я собралась вставать:
— Слушай, Софи-Соня. Я вижу: ты хорошая. И умная. Не задала ни одного тупого вопроса.
«Я просто вообще ни одного не задала. Да, я умею слушать. Это особенно легко, когда внутри всё заледенело, даже слова»…
— Скажи, Софи-Соня, но тшшш, — Артём Сергеевич прислонил палец к губам, оглянулся, совсем уже хмельной, словно хриплый певец, поющий что-то модное под саксофон из динамиков, мог подслушать, — только мне. Скажи: если б ты была мной, что бы ты сделала, чтобы стать счастливее?
Я пожала плечами и улыбнулась кисло:
— Может, вам стоит не только цитировать мудрецов, но и жить так же? — Потом я подумала и добавила то, что посоветовала бы себе в любом случае, будь я Соней Трофимовой, Артёмом-миллиардером или медузой в море: — И себя узнать. Какая я. Какой вы. Может, для этого и есть всё? Или поэтому?
Артём Сергеевич рассмеялся и похлопал меня по кисти.
— Ты реально классная! Спасибо, Соня-Софи! Знаешь почему ты классная? Потому что ты первая, кто не попытался мне втюхать свой бизнес или попросить денег!
Я допила остатки мартини и ухмыльнулась в ответ:
— Эх, а я только собиралась…
— Поздно! — радостно воскликнул миллиардер.
— Да, поздно. Скоро светает! И… спасибо! — Я шагнула вслед за Дахой к трапу. Но остановилась и обернулась, чтобы сказать одинокому миллиардеру: — Знаете, а вы правда клёвый! Найдите себе ту, которой будет плевать на то, что вы миллиардер!
— Тебя? — подмигнул он.
Я мотнула головой.
— Себя я бы сейчас никому не пожелала. Разве только в качестве той, то классно варит кофе…
* * *
Любитель кофе явился в апартаменты многоквартирного дома на рю де Вали только утром.
— Надо поговорить, — сказал Паша, сев возле меня на кровати в нашей спальне.
— Позже. Я спать хочу, — буркнула я и отвернулась.
От него воняло другой женщиной, спиртным и… кофе. Уже выпил где-то спозаранку? Я натянула на голову простыню, но он её стянул.
— Нет, Сончик, давай сейчас.
Я и так почти не спала: то проваливалась во что-то болезненное, то просыпалась, то лежала, прокручивая в голове всё, что случилось. И только о словах Луки думать себе не позволяла.
Нет, он меня не любит! Точно не любит, потому что никто не любит… Даже я сама не очень…
Я открыла опухшие от слёз глаза и резко села на кровати, готовая к разборкам. Но, увидев Красикова, хмыкнула: он был взъерошенным, как щегол, с живописным фингалом на пол лица, в расхристанной рубашке и мятых шортах, — совсем не начальник отдела продаж Павел Викторович. Скорее Пашка из подворотни.
— Что с тобой случилось, Красиков? — отчего-то вырвалась у меня фамилия вместо имени.
Потому что имя — это нечто интимное, а совсем не то, что осталось у нас. Интимным несло от него, и то ближе к разврату. Хоть и по работе…
Он раздражённо фыркнул и принялся стягивать с себя замызганную рубашку.
— Ну дак не всех доставили в порт под белы рученьки…
— А тебя куда отвезли? — опешила я.
— Куда-куда?! Никуда! Меня бросили в Сен-Тропе! Только я успел умыться в этом их расфуфыренном туалете, как глядь, а яхта уже отчаливает. И охрана никого не пускала на причал. Я кричал им, что я гость! Браслетом тыкал, а эти гамадрилы ни в какую! Пожалуюсь потом кому надо! Я им так и сказал! Итальянцы, конечно, не взяли. Да не будем о них… На станции первый поезд в одиннадцать тридцать! Пришлось на перекладных добираться. Автостопом. И с окраины Фрежюса пешком протопал!
От неожиданности у меня вырвался смешок. Я подтянула к себе колени и натянула под подбородок простыню, глядя, как Красиков нервно срывает с себя грязную одежду.
Ещё один подарок от Артёма Сергеевича? Как он там говорил: случайностей не бывает? Не то, чтобы я была зловредная, но сейчас на Пашу я была зла, и вредной тоже захотелось побыть. Почему бы и нет? Хоть раз в жизни для разнообразия!
Паша достал белое махровое полотенце с полки и, обернув им голые бёдра, собрался в душ.
Мда, ни слова в обвинение мне, ни слова в оправдание своих похождений. Ну да, это же по работе… Смешно!
И я с удивлением наблюдала в себе полное равнодушие: мне было всё равно, что у моего жениха была вчера вечером другая женщина… Просто плевать. И подумалось: а где границы моей благодарности, из-за которой всё и началось? Может, я их давно переступила и перешла в серую зону — там, где меня не было, оставалась только благодарность, уже не понятная, кому и чему? И вдруг поняла, что этот вопрос уже даже не ко мне, а в пустоту. Потому что ни благодарности к Паше, ни привычного благодушия, ни одинаково добродушного принятия его симпатичностей и недостатков, и, более того, уважения, я к нему не чувствовала. Только голова слегка болела после вчерашнего…
Красиков вышел с пыхтением, усердно придерживая непослушное полотенце. А я взяла в руки планшет и открыла сайт с авиабилетами. Хорошо, что мы брали «возвратные»!
* * *
Паша вернулся в комнату в ту минуту, когда я закончила процесс с билетами.
— Слушай, Сончик, — сказал он, вытирая влажные волосы. — Я тут подумал: может, хватит с нас Франций? Не пора ли домой?
— Я только что поменяла билеты на сегодняшний день, — бесстрастно ответила я. — Аэропорт Ниццы. Вылет сегодня в четырнадцать ноль-ноль.
Он просиял от радости:
— Умница! Я тебе всегда говорю: из тебя вышел бы идеальный секретарь!
«Ты меня почти им сделал», — подумала я.
Он рухнул на свою сторону кровати, неприятно голый, с громким удовлетворённым сопением, словно после упорного трудового дня, а я встала. Накинула халатик, и, не говоря ни слова, пошла варить… Нет! Не варить, а заваривать какао с молоком. Себе. С детского сада не пробовала!
И вдруг в дверь позвонили… И моё сердце оборвалось и забилось так, что чуть не вырвалось из рёбер. Я приникла спиной к стене у входной двери. Звонок повторился. Настойчивый и долгий.
Кто это?! Неужели Лука?!