Глава 36
В первом банке мне отказались предоставить папин кредитный договор и данные по страхованию, во втором тоже. В нещадно кондиционированных помещениях меня бросало в пот, и внутренний градус несмотря на ледяные лица менеджеров приближался к точке кипения. Очень хотелось раздобыть автомат или гранату и с нецензурным криком покончить с этими вертепами кредитов и лицемерия, но я девушка воспитанная… И потому несмотря на все заявления и советы Штольца за мной просто закрылись двери, в первом случае стеклянные на фотоэлементах, во втором — дубовые с намёком на старину и приглашением в склеп.
Прежде чем наткнуться на такую же непробиваемую стену в третьем банке и снова испытать прочность собственных нервов я решилась на риск. С дрожью в ногах я направилась на улицу Энгельса — туда, откуда меня «эвакуировал» Красиков, сказав, что на этом мои проблемы закончатся, туда, где я не была уже целый год, но провела всё детство, то есть к себе домой.
Я шла от трамвайной остановки к серым кирпичным пятиэтажкам, и сами собой пробегали воспоминания. Вот я иду в школу ранним сентябрьским утром, в траве палисадника на той стороне улицы перед частными домами деловито прыгает сорока, а у меня в руках букет белых и фиолетовых астр; пахнет росой, срезанной травой и совсем чуть-чуть — дымчатой осенью. Вот мама ведёт меня на сольфеджио, поправляя розовые резиночки на косичках и сдержанно улыбаясь соседке тёте Вале; в моих руках красная папка с нотами, в голове — мечты о походе в кино на «Пиратов Карибского моря», в ушах — мамины наставления перед контрольной. Да, я помню про разрешения септаккорда, но мама уже готова краснеть за меня, и я чувствую себя виноватой за ветреность, за равнодушие к музыкалке и за свои мечты о плохишах-пиратах… В десять лет я уже влюблена: в Орландо Блума, конечно! И ещё совсем чуть-чуть и совершенно тайно-претайно-постыдно — в Джека Воробья.21b4bc
Вот Даха дефилирует на шпильках в ужасно короткой юбке, сначала деловая и совсем взрослая, с умным, даже надменным видом, будто меня не замечает, но вдруг подпрыгивает и с диким визгом кричит мне за три метра: «Я поступила, Сонька! Я поступила!». И я тоже прыгаю от счастья за подругу и думаю, что, возможно, теперь и мне повезёт…
Вот я бегу навстречу папе, с улыбкой и вальяжностью молодого Бахуса, выходящего из нашего старенького Рено. Папа полный, румяный, красивый. Он распахивает руки, и я, скользя, спешу к нему. Зима, снег искрится под вечерним солнцем, а я жду конфет, мандаринов и тёплого щекотно-усатого поцелуя в щёку — с папой в дом всегда приходил праздник. Даже если только семнадцатое декабря, а не тридцать первое!
У меня защемило сердце: ушёл папа, и из нашей жизни навечно исчезли праздники, и квартира, им купленная, и машина, которую мы продали первым делом, чтобы закрыть хоть часть долгов…
Я встряхнула головой, заставляя себя не думать об этом. «Революционным Парижам» не подобает киснуть и реветь с дрожащей нижней губой посреди улицы. Даже если на ней я знаю каждый куст нежно-сиреневых сентябринок, тот долговязый вяз и раскинувшуюся шелковицу напротив; ту старую уличную кошку в рыжее пятнышко, которая любит угоститься, но ни за что не пойдёт ни к кому жить; этот выкрашенный жёлтым кирпич на торце и высаженные лифтёршей бархатцы…
В шелесте листвы, шуршании шин и сигналах автомобилей мне снова представились рослые недружелюбные парни, вышедшие на мой след по запаху, как призрачные гончие. Я вздрогнула и поскорее завернула за угол, во двор, молясь про себя: «Господи, Господи, помоги мне! Пусть меня не заметят… А лучше пошли мне защитника, кого-нибудь сильного, доброго, справедливого, только не Пашу, пожалуйста! Господи, я говорю с Тобой неправильно и, наверное, эгоистично, потому что на Твои праздники про Тебя забываю, а обращаюсь только, когда надо… Да, это ужасно эгоистично! Но помоги мне, Господи…»
И вдруг я замерла, забыв, о чём ещё хотела попросить и не веря своим глазам: высокий молодой человек с идеальной фигурой, в белой рубашке и джинсах, стоя ко мне спиной, встряхнул кудрявыми смоляными волосами и закричал в телефон по-французски:
— По-твоему, я ради байка визу получал?! Четыре часа трясся в чёртовом аэробусе в Москву?! Дрался с кретином Паоло у дверей офиса?! Всю Россию пересёк в проклятом вонючем плацкарте?! Зубрил не выговариваемый русский?!
Тут он прервался, взглянул на смартфон, потряс его, потыкал пальцами в экран и прорычал на весь двор моего детства что-то бранное по-итальянски. Я пропустила мимо ушей удивлённое приветствие рядом и пошла к нему. Во рту пересохло, сердце забилось. Надежда и предчувствие счастья обрушились на меня, как лавина из сахарной ваты — так, что стало трудно дышать.
— Лука, это ты?! — спросила я в тот момент, когда парень занёс над головой мобильник и, кажется, собирался швырнуть его оземь.
Он резко обернулся, и я увидела самое красивое на свете лицо молодого мужчины и самую быструю смену эмоций: последнюю каплю гнева смыло волной изумления, и тут же лицо Луки озарилось. Лучезарной улыбкой смело все мои воображаемые щиты, мысли, концепции. Я тоже улыбнулась, ошарашенная. И без прелюдий Лука бросился ко мне. Не спрашивая, как ураган, заключил в объятия, покрыл лоб, щёки, нос поцелуями быстрее, чем я успела подумать хоть что-нибудь.
— Mia cara! Mia dolche Sophie! Bellissima!
Горячее дыхание, тёплые ладони, его губы, вихрь нежности, смятение, счастье! Я была сбита с толку, и с ног. Они стали ватными и едва держали меня. Впрочем, Лука прижимал к себе так крепко, что я бы не упала, даже если б мои ноги совсем отвалились.
— Лука, это ты?.. — шептала я, завороженная, чувствуя губами его гладко выбритую щёку, его подбородок, губы, растворяясь в запахе крепкого тела.
За моей спиной послышался разговор двух женщин:
— Она, что ли? Трофимова младшая? Ай, как он её! Год не было, и с цыганом явилась, ты гля!
Меня окатило реальностью, долгами, угрозами, жарой Новочеркасска, вдруг вспомнился пляж в Сен-Тропе и ужасная итальянка с такой же бесцеремонностью: «Пари! Он на тебя поспорил…» И с этим трезвое до дрожи «Нет, я не могу». Я выставила вперёд руки и отстранила горячего, как чёрный кофе, Луку.
— Постой. Остановись! Стой же! Лука!
Он взглянул на меня непонимающими, блестящими чёрными глазами. Сумасшедший, счастливый, беспечный. Да, для него я по-прежнему часть игры. В груди что-то с болью сжалось. Я с ещё большей решимостью отстранилась и выпалила:
— Так нельзя, Лука! Я не готова! Нельзя, я не могу! Ничего не изменилось! Отпусти меня!
Лука моргнул, не расцепляя рук на моей талии, подумал секунду и спросил:
— Ты здесь живёшь, Боккачина?
— Да. Нет. Да… — запуталась я.
Судя по возгласам у моего подъезда уже собралась целая делегация соседок.
— Но у тебя ключ есть? — спросил Лука.
Я кивнула.
— А у тебя посуда есть? Тарелки, чашки, блюда?
Оторопев от неожиданности вопроса, я снова кивнула.
— Много?
— Да…
И Лука высвободил мою талию, взял меня за руку и со всей серьёзностью заявил:
— Пойдём. Посуда — это хорошо. Разобьёшь всё! Можешь об меня. Покричишь, поругаешься, скажешь, какой я мерзавец! А потом будем целоваться и пить кофе. Я ужасно кофе хочу! Какой подъезд твой? С теми любопытными синьорами или с объявлениями и коротколапой смешной собакой на крыльце?