Глава 12 · Ро́ман

Моя собственническая ярость — это не просто эмоция, это физический груз, раскаленная магма, которая течет по венам, выжигая остатки человеческого терпения. Алиса работает. Она двигается по своей новой стерильной операционной так изящно и точно, что я не могу отвести глаз. Она стала безупречной. Но каждый раз, когда она наклоняется над очередным куском мяса, который мои парни привозят с улиц, внутри меня просыпается зверь. Я ревную ее к каждому вздоху, который она дарит не мне. Я ревную ее к каждому прикосновению ее пальцев, даже если эти пальцы сжимают иглодержатель. Она принадлежит мне каждой клеткой своего тела, каждым помыслом, и мысль о том, что кто-то другой может просто смотреть на нее, причиняет мне почти физическую боль.

Сегодня в блоке лежит Кастет. Один из молодых быков, решивших, что пуля в плече дает ему право на фамильярность. Он лежит на столе, пока Алиса обрабатывает его рану. Он должен стонать от боли, должен молиться на ее мастерство, но вместо этого этот ублюдок пялится. Он не просто смотрит на врача — он раздевает ее взглядом. Его зрачки скользят по изгибу ее талии под халатом, задерживаются на ее шее, где все еще виднеются тени моих меток. Он позволяет себе лишний взгляд — сальный, липкий, грязный. Он смотрит на мою женщину так, будто имеет на это право.

Я стою в тени у стены, скрестив руки на груди. Мое дыхание становится тяжелым. Я вижу, как Алиса вздрагивает под этим взглядом. Она чувствует эту липкую нечистоту, но продолжает работать, потому что я приказал ей спасать каждого.

— Доктор, а вы всегда такая строгая? — хрипит Кастет, кривясь в ухмылке. — С такими руками… я бы нашел вам применение поинтереснее, чем эти швы.

Алиса замирает. Ее рука со скальпелем подрагивает. Она молчит, но я вижу, как бледнеют ее губы. Это была его последняя ошибка. В этом доме только я решаю, какое применение найти ее рукам.

Я выхожу из тени. Шаги мои бесшумны, но воздух в операционной мгновенно замерзает. Алиса поднимает на меня глаза, полные ужаса. Она знает этот взгляд. Она знает, что сейчас прольется кровь, которая не имеет отношения к медицине.

— Отойди, Алиса, — мой голос звучит как хруст костей под прессом.

— Ро́ман, не надо… он просто бредит от боли, — шепчет она, пытаясь загородить собой пациента.

Я хватаю ее за локоть и без труда отодвигаю в сторону. Моя рука ложится на горло Кастета, вжимая его затылок в операционный стол. Его ухмылка мгновенно гаснет, сменяясь животным страхом. Он пытается что-то сказать, но я перекрываю ему кислород.

— Тебе очень понравилась моя женщина, Кастет? — я наклоняюсь к его лицу, и мой голос вибрирует от сдерживаемого бешенства. — Ты решил, что можешь смотреть на то, что принадлежит Богу этого дома? Ты смотрел слишком долго. Ты видел слишком много.

Я протягиваю руку к лотку с инструментами. Мои пальцы безошибочно находят узкий, остро заточенный скальпель. Алиса вскрикивает, закрывая рот руками, но я не позволяю ей уйти. Одной рукой я держу Кастета, а другой указываю ей место прямо напротив.

— Смотри, Алиса. Ты ведь любишь изучать анатомию? Сегодня мы изучим, что происходит с теми, кто путает берега. Смотри!

Я втыкаю острие скальпеля в край его глазницы. Кастет издает пронзительный, нечеловеческий вопль, который тут же захлебывается в его горле под моим давлением. Кровь, густая и горячая, брызжет мне на пальцы, заливает белую простыню стола. Я действую методично, без тени сомнения. Я вырезаю его правый глаз, чувствуя, как лопаются сосуды и мышцы. Острие стали скрежещет о кость, и этот звук доставляет мне дикое, извращенное удовлетворение.

Алису рвет прямо на пол, она оседает, но я не даю ей упасть.

— Не закрывай глаза! — рычу я, извлекая кровавое яблоко и швыряя его в металлический кювет. Оно бьется о дно с влажным шлепком. — Ты должна видеть, к чему приводит чужое любопытство.

Я перехожу ко второму глазу. Кастет уже не кричит, он только судорожно дергается в моих руках, захлебываясь собственной кровью и слезами. Я погружаю скальпель глубже, подрезая зрительный нерв. Вторая кровавая сфера присоединяется к первой. Теперь перед ним только вечная, абсолютная тьма. Он больше никогда не посмотрит на нее. Никто больше не посмотрит на нее так, чтобы остаться целым.

Я бросаю окровавленный инструмент и вытираю руки о его же халат. В воздухе стоит тяжелый, медный запах крови и страха. Алиса сидит на полу, ее трясет в рыданиях, она не может поднять головы. Я подхожу к ней, хватаю за волосы и заставляю смотреть на то, что осталось от лица Кастета — две зияющие, сочащиеся кровью дыры.

— Это твоя цена, Алиса, — шепчу я ей в самое ухо, вдыхая запах ее ужаса. — Каждый, кто посмотрит на тебя дольше секунды, ослепнет. Каждый, кто коснется тебя — лишится рук. Ты — моя святыня, и я буду выжигать любого, кто осмелится осквернить тебя своим вниманием.

Я прижимаю ее к себе, пачкая ее чистое платье кровью предателя. Она — моя. И эта кровавая баня — лишь скромная жертва на алтарь моей одержимости. Теперь она знает: ее красота — это проклятие для любого, кроме меня. Грязь и кровь этого момента связывают нас крепче любого венчания.