Глава 14 · Ро́ман

Тишина в доме внезапно становится неестественной, колючей, как статическое электричество перед грозой. Я чувствую это на уровне инстинктов, выработанных годами охоты и выживания. Алиса ушла в свою комнату слишком тихо. Она не спорила, не смотрела на меня с тем затаенным ужасом, который обычно искрится в ее зрачках после моих «уроков». Она просто исчезла за дверью, и этот вакуум в пространстве особняка начинает давить мне на виски.

Я иду к ее дверям. Мои шаги неспешны, но внутри уже закипает глухое раздражение, которое вот-вот перерастет в ярость. Она думает, что может спрятаться? Думает, что стены ее комнаты — это граница моей власти? Я стучу. Один раз. Второй. Тишина.

— Алиса, выходи. Мы не закончили разговор, — бросаю я, прислушиваясь.

Ни звука. Ни скрипа кровати, ни шороха одежды. Сердце делает тяжелый, гулкий удар в ребра. Моя одержимость — это не только жажда обладания, это невидимая нить, связывающая нас, и сейчас эта нить опасно провисает. Я дергаю ручку. Закрыто изнутри на задвижку, которую она, видимо, приспособила сама. Дура.

Я бью плечом в дубовое полотно. Один раз, со всей дури. Дерево трещит, замок вылетает с мясом. Я врываюсь в спальню, и мой взгляд мгновенно сканирует пространство. Пусто. Кровать заправлена. Свет горит только в ванной, и оттуда тянет могильным холодом.

Я залетаю туда и замираю. Алиса сидит на полу, привалившись спиной к кафелю. Ее голова безжизненно откинута назад, глаза полуприкрыты, а кожа… она цвета мокрого мела. Возле раковины валяется разбитый стакан и пустой пузырек от моих обезболивающих. Тех самых, что способны остановить сердце взрослого мужика, если принять их горстью.

— Нет… — этот рык вырывается из моего горла прежде, чем я успеваю осознать масштаб катастрофы. — Только не это, дрянь! Ты не посмеешь!

Гнев вспыхивает во мне, смешиваясь с каким-то запредельным, ледяным безумием. Она решила украсть у меня свою жизнь? Она решила, что имеет право распоряжаться тем, что я объявил своей собственностью? Я падаю перед ней на колени, хватаю ее за плечи и трясу так, что ее голова мотается из стороны в сторону. Она мягкая, как тряпичная кукла. Ее губы синие, дыхание едва уловимое, поверхностное, как ниточка, которая готова порваться в любую секунду.

Я подхватываю ее на руки и затаскиваю в саму ванну. Срываю душ, включаю ледяную воду на полную мощность и направляю струю ей в лицо.

— Очнись! Слышишь меня⁈ — кричу я, и мой голос срывается. — Я не разрешал тебе умирать! Ты не уйдешь отсюда, пока я не позволю! Дыши, черт тебя дери!

Вода заливает ее, пропитывает одежду, волосы липнут к щекам. Алиса мелко вздрагивает, ее веки трепещут, но она все еще не здесь. Она уже на полпути к той черте, за которой я бессилен. И эта мысль заставляет меня сойти с ума. Я не могу ее потерять. Не сейчас, когда я только начал чувствовать ее вкус.

Я отбрасываю душ. Вода продолжает хлестать в ванну, заливая пол, но мне плевать. Я хватаю ее за челюсть, грубо разжимая рот. Мои пальцы пахнут табаком и порохом, когда я сую их ей глубоко в горло. Мне нужно вытащить из нее эту дрянь, которую она проглотила.

— Давай, Алиса, борись со мной! — рычу я.

Ее тело содрогается. Рвотный рефлекс срабатывает, она начинает захлебываться, ее выворачивает прямо на мои руки, на кафель, на дорогую плитку. Я держу ее, не давая упасть, не обращая внимания на грязь и вонь. Она блюет прозрачной жидкостью и ошметками таблеток. Я повторяю это снова и снова, пока из нее не начинает выходить только желчь.

В какой-то момент она делает резкий, судорожный вдох, похожий на всхлип, и ее глаза широко распахиваются. В них нет сознания, только чистая, концентрированная боль и мука. Она видит меня, но не узнает. Ее пальцы вцепляются в мои предплечья, ногти царапают кожу, и я приветствую эту боль — она значит, что Алиса еще здесь.

— Пожалуйста… — хрипит она, и из ее глаз катятся слезы, смешиваясь с ледяными струями воды. — Дай мне… уйти…

— Никогда, — я прижимаю ее к себе так сильно, что, кажется, сейчас сломаю ей ребра. — Ты моя. Слышишь? Даже если ты сдохнешь, я вытащу тебя из ада и заставлю служить мне там. Ты не умрешь, Алиса. Я твой хозяин, и я запрещаю тебе это.

Я сижу прямо в ванне, ледяная вода заливает мои брюки, рубашку, она течет по моей спине, но я не чувствую холода. Я чувствую только ее маленькое, дрожащее сердце, которое бьется под моими ладонями. Меня трясет. Не от холода, а от того животного ужаса, который я испытал минуту назад. Я действительно испугался. Впервые в жизни я почувствовал, что контроль ускользает, что есть нечто сильнее моих приказов и моих пуль.

Я выключаю воду. В ванной воцаряется тишина, нарушаемая только ее рваным дыханием и звуком капель, падающих с моей одежды. Я поднимаю ее, мокрую, тяжелую, и прижимаю к своей груди. Моя голова покоится на ее мокром плече. Мы оба насквозь пропитаны водой и этой жуткой близостью, которая рождается только на пороге смерти.

— Ты больше не сделаешь этого, — шепчу я, и в моем голосе звучит такое безумие, что она затихает в моих руках. — Больше никогда. Я приставлю к тебе людей, которые будут смотреть, как ты моргаешь. Я буду проверять каждый твой кусок еды. Ты — моя жизнь, Алиса. А свою жизнь я не отдам никому. Даже тебе самой.

Я сижу на полу ванной, обнимая ее, и качаюсь из стороны в сторону, как помешанный. Я вытащил ее. Гнев ушел, оставив после себя выжженную пустыню и эту пугающую, абсолютную одержимость. Она — мой единственный якорь, мой личный ад и мой рай. И я буду держать ее за горло столько, сколько потребуется, чтобы она просто продолжала дышать.