Глава 16 · Ро́ман

Прошло две недели с той ночи в ванной, когда я вырвал ее у смерти и запечатал ее тело своим. Алиса изменилась. Та дикая, необузданная искра сопротивления, что раньше металась в ее глазах, притухла, сменившись чем-то более глубоким и темным — абсолютным, звенящим послушанием. Она стала тихой, текучей, как вода, принимающей форму любого сосуда, в который я ее помещаю. Она ест, когда я приказываю, спит, когда я ложусь рядом, и замирает, когда я вхожу в комнату. Это послушание делает ее в тысячу раз желаннее. Теперь она не просто добыча, она — моя идеально настроенная скрипка, и сегодня я собираюсь нанести на нее последнее клеймо, которое подтвердит право собственности перед всем миром.

В холле особняка пахнет антисептиком и жженой кожей. Татуировщик, лучший в своем деле и достаточно умный, чтобы не задавать вопросов, уже разложил свои инструменты на мраморном столе. Машинка тихо зудит, заполняя пространство монотонным, гипнотическим звуком.

— Приведи ее, — бросаю я Тигру.

Алиса входит через минуту. На ней тонкое шелковое платье, которое едва касается ее кожи. Она видит мастера, видит чернила и иглы, и я замечаю, как судорожно сжимаются ее пальцы на подоле. Она сглатывает, ее взгляд мечется по комнате, но она не отступает. Она послушная девочка.

— Подойди, — я маню ее пальцем.

Она встает рядом, ее плечо касается моего. Я чувствую, как она дрожит — мелкая, едва заметная вибрация, которая выдает ее подлинное состояние.

— Сегодня, Алиса, мы закрепим наш союз, — я снимаю рубашку, обнажая торс, все еще хранящий следы ее когтей и моих шрамов. — Но сначала ты оставишь на мне свой след.

Я сажусь в кресло. Мастер уже подготовил эскиз на моей груди, прямо над сердцем. Там, где она когда-то копалась скальпелем, спасая мою жизнь, теперь будет выбито ее имя. Но мне недостаточно просто букв. Мне нужна ее суть.

Я достаю из кармана золотой футляр с ярко-красной помадой. Цвет крови, цвет страсти, цвет моего триумфа. Я протягиваю его ей.

— Накрась губы. Густо, Алиса.

Она берет помаду дрожащими руками. Я наблюдаю за тем, как она проводит стиком по своим полным губам, как они становятся вызывающе алыми. Это выглядит порочно на фоне ее бледного, почти прозрачного лица.

— Теперь иди сюда, — я подаюсь вперед. — Оставь свой поцелуй здесь. Прямо над моим сердцем.

Она наклоняется. Ее волосы щекочут мою кожу, я вдыхаю запах лаванды и ее страха. Она медленно, почти благоговейно прижимается губами к моей груди. Я чувствую влажное тепло ее дыхания. Когда она отстраняется, на моей коже остается четкий, сочный отпечаток ее губ. Идеальный след ее капитуляции.

— Работай, — приказываю я мастеру.

Игла вгрызается в плоть. Я не морщусь. Боль — это лишь подтверждение реальности. Мастер обводит контур ее поцелуя, заполняя его вечными чернилами, вплетая ее имя в этот кровавый отпечаток. Алиса стоит рядом, не в силах отвести глаз. Она видит, как ее нежность превращается в вечное клеймо на моем теле. Она видит, что я готов носить ее на себе, но только на своих условиях.

Когда мастер заканчивает, моя грудь горит, украшенная ее именем и алым росчерком губ. Я встаю и смотрю на нее. Она выглядит изможденной, ее глаза полны слез, которые она не дает себе пролить. Она делает шаг назад, думая, что на этом все. Что она может вернуться в свою комнату, в свой кокон.

— Куда ты, маленькая хищница? — я перехватываю ее за талию, притягивая к себе. — Это был только подарок для меня. Теперь твоя очередь.

Она замирает. Я чувствую, как ее сердце колотится о мои ребра, словно пойманная птица. Она снова сглатывает, ее горло дергается.

— Ро́ман… — шепчет она, и в этом шепоте — вся ее мольба.

— Сядь, — мой голос не терпит возражений.

Я усаживаю ее в кресло. Мастер меняет иглы, готовит свежие чернила. Я вижу, как Алиса смотрит на блестящую сталь, как ее зрачки расширяются. Я беру машинку из рук татуировщика.

— Я сам, — бросаю я ему. — Свободен.

Мастер уходит, оставляя нас в тишине, нарушаемой только гулом аппарата. Я опускаю лямку ее платья, обнажая изящную, хрупкую ключицу. Кожа здесь такая тонкая, что видны голубоватые жилки. Я провожу большим пальцем по этому месту, чувствуя, как она вздрагивает под моим прикосновением.

— Здесь будут мои инициалы, Алиса. Р. Б. Чтобы каждый, кто посмеет взглянуть на тебя, знал, чья ты вещь. Чтобы ты сама, глядя в зеркало каждое утро, помнила, кому принадлежит твоя душа.

Я подношу иглу к ее коже. Машинка взвывает. Алиса закрывает глаза, ее пальцы впиваются в подлокотники кресла так, что костяшки белеют.

— Смотри на меня, — рычу я. — Смотри, как я помечаю тебя.

Она открывает глаза. В них — бездна отчаяния и странного, темного обожания, которое рождается из стокгольмского синдрома и тотального слома. Я вонзаю иглу в ее плоть. Она вскрикивает, ее тело выгибается, но я держу ее крепко. Я не мастер, мои движения грубее, решительнее. Я выбиваю свои буквы глубоко, чтобы боль запечатлела этот момент в ее памяти навсегда.

Кровь проступает мелкими бисеринками, смешиваясь с черными чернилами. Я чувствую, как ее кожа горит под моими пальцами. Это пытка, это клеймение, это высший акт моей одержимости. Когда я заканчиваю, на ее белоснежной ключице красуются рваные, жирные буквы «Р. Б.».

Я выключаю машинку. Тишина обрушивается на нас. Алиса тяжело дышит, ее грудь вздымается, подставляя свежую рану под мой взгляд. Она помечена. Теперь она не просто Алиса Серебрякова. Она — собственность Ро́мана Басаева, официально и окончательно.

Я наклоняюсь и слизываю каплю крови с ее новой татуировки. Она вздрагивает, издавая тихий, надломленный стон.

— Теперь ты завершена, — шепчу я, впиваясь в ее губы поцелуем, который пахнет железом и победой.

Она не сопротивляется. Она обхватывает мою шею руками, прижимаясь к моей татуированной груди, принимая свою судьбу. Моя вещь. Моя жизнь. Моя Алиса.