Глава 17 · Алиса

Пятый месяц моего пребывания в личном аду Ро́мана Басаева начинается с иллюзии свободы. Это самая изощренная пытка из всех, что он придумывал — позволить мне выйти за ворота особняка. Сегодня утром он зашел в мою комнату, когда я стояла перед зеркалом, касаясь пальцами зажившей татуировки на ключице. Буквы «Р. Б.» смотрят на меня черным клеймом, вечным напоминанием о том, что я больше не принадлежу себе.

— Иди, Алиса. Погуляй, — сказал он, лениво перебирая мои волосы. — Тигр отвезет тебя в город. Можешь дышать этим воздухом до самого вечера.

В его голосе не было доброты. Только ледяная уверенность хищника, который знает, что его добыча помечена. Он отпускает меня одну с охраной, потому что знает: из-за этой метки, из-за его имени, витающего вокруг меня как ядовитый туман, никто не посмеет мне помочь. Для обычных людей я — женщина монстра, для его врагов — мишень. Я заперта в невидимой клетке, которая шире стен дома, но ничуть не милосерднее.

Город встречает меня шумом и безразличием. Я хожу по дорожкам осеннего парка, кутаясь в длинное пальто, стараясь скрыть татуировку под высоким воротником. Под ногами хрустят сухие листья, и этот звук кажется мне неестественно громким. Люди вокруг смеются, едят сахарную вату, торопятся по делам. Они живые. Они настоящие. А я чувствую себя призраком, временно покинувшим свое кладбище.

Я иду в музей. Там, среди древних статуй и застывших полотен, я пытаюсь найти хотя бы крупицу той Алисы, которая любила искусство, которая мечтала о карьере кардиохирурга. Но залы кажутся мне склепами. Я смотрю на мраморных богинь и вижу в их холодных телах свою собственную оцепенелость. Каждое прикосновение Ро́мана, каждая его вспышка ярости и каждый акт «наказания» стерли во мне способность сопереживать красоте. Теперь я вижу только анатомию: как крепятся мышцы к кости, как проходят сосуды. Я вижу мир глазами его личного мясника.

Весь день я пытаюсь отвлечься от ада, который ждет меня дома. Я пью кофе в маленькой кофейне, чувствуя на себе внимательный взгляд Тигра, который сидит за соседним столиком, не спуская с меня глаз. Его присутствие — это поводок, который Ро́ман держит в своих руках, находясь за километры отсюда.

Вечер опускается на город внезапно, принося с собой липкую сырость и тревогу. Уличные фонари зажигаются один за другим, выхватывая из темноты тени, которые кажутся мне подозрительными. Я иду к парковке, где оставлен черный внедорожник. С каждым шагом чувство надвигающейся беды становится все острее. Воздух будто густеет, превращаясь в свинец.

Когда до машины остается несколько метров, тишину вечера разрывает первый хлопок.

Это не звук петарды. Это сухой, резкий звук выстрела, который я научилась узнавать в больничном крыле Басаева. Пуля со свистом пролетает мимо, выбивая каменную крошку из стены музея за моей спиной. Я замираю, парализованная страхом, не в силах даже вскрикнуть.

— На землю! — орет Тигр, появляясь откуда-то сбоку.

Он сбивает меня с ног, накрывая своим телом. В следующую секунду парковка превращается в зону боевых действий. Грохот автоматных очередей сливается в единый гул. Пули барабанят по металлу машин, разбивая стекла вдребезги. Воздух наполняется запахом пороха и жженой резины. Группировка конкурентов — те, кто не побоялся имени Басаева, — решила ударить по самому дорогому, что у него есть. По его собственности.

Тигр рывком поднимает меня, буквально волоча по асфальту к нашему внедорожнику.

— В машину! Быстро! — он толкает меня на заднее сиденье, закрывая дверцу своим телом, пока по ней стучат пули.

Я вжимаюсь в кожаное сиденье, закрывая голову руками. Машина вздрагивает от попаданий. Тигр прыгает на водительское кресло, двигатель взревывает, и внедорожник срывается с места, визжа шинами. Сзади что-то вспыхивает — оглушительный взрыв сотрясает воздух. В зеркале заднего вида я вижу, как огненный шар поглощает одну из соседних машин. Ту, в которой, по расчетам нападавших, должна была находиться я.

Мы несемся по ночным улицам, нарушая все правила. Тигр одной рукой крутит руль, другой прижимает рацию к губам, выкликая подкрепление и докладывая Ро́ману о нападении. Я слышу в рации его голос — искаженный помехами, но узнаваемый. Этот голос больше не звучит спокойно. В нем пульсирует то самое неистовство, которое заставляет содрогаться даже его самых преданных псов.

— Вези ее домой, — рычит Ро́ман. — Если на ней будет хоть одна царапина, я живьем сдеру с тебя кожу, Тигр.

Машина летит сквозь темноту, унося меня прочь от городской суеты, обратно в мою золотую клетку. Но сейчас, под звуки сирен и свист ветра, я понимаю ужасающую истину: я боюсь смерти меньше, чем его гнева. Но еще больше я боюсь того, что внутри меня что-то облегченно вздохнуло, когда машина сорвалась с места. Я бегу не от монстра. Я бегу под его защиту. Мой единственный шанс на спасение — это человек, который меня уничтожил.

Мы въезжаем на территорию особняка. Ворота захлопываются за нами, отрезая внешний мир с его пулями и взрывами. Здесь тихо. Здесь безопасно. Здесь меня ждет Ро́ман, чей гнев будет страшнее любой войны. Я сижу на заднем сиденье, глядя на свои дрожащие руки, и чувствую, как невидимая цепь на моей шее затягивается еще туже. Я дома . В своем персональном, надежно охраняемом аду.