Глава 19 · Алиса

Тишина особняка сегодня кажется мне особенно тяжелой, почти осязаемой. Она давит на барабанные перепонки, заползает под кожу ледяными мурашками и заставляет прислушиваться к каждому шороху за дверью. Пять месяцев назад я бы отдала все за этот покой, за возможность побыть одной, без его тяжелого взгляда и железной хватки. Но сегодня тишина пугает меня. Она вытягивает из углов призраков моего прошлого и заставляет смотреть в зеркало на ту, кем я стала.

Я сижу на краю огромной кровати, в комнате, которая пахнет дорогим деревом и его терпким парфюмом. Мои пальцы непроизвольно тянутся к ключице, нащупывая сквозь тонкую ткань шелкового халата рельефные буквы «Р. Б.». Это клеймо больше не болит физически, но оно жжет мне душу. Ро́ман выжег на мне свое имя, он вбил свою волю в мои вены, и теперь я — лишь эхо его желаний.

Я ненавижу себя. Ненавижу за то, что сейчас, глядя на часы, я ловлю себя на мысли: «Он задерживается». Сердце делает предательский кульбит, когда вдалеке слышится шум подъезжающего автомобиля. Это не страх. Господи, если бы это был только страх. Это нечто гораздо более грязное, извращенное и темное. Это ожидание.

Я жду его возвращения из этого кровавого месива, в которое он превратил город после покушения на меня. Я знаю, что прямо сейчас его руки могут быть покрыты чужой кровью. Я знаю, что он пытал, убивал и ломал людей ради того, чтобы я могла сидеть здесь, в безопасности. И самая страшная часть моего падения заключается в том, что я чувствую благодарность. Мой разум кричит о морали, о клятве Гиппократа, о человечности, но мое искалеченное нутро жаждет увидеть его силу.

Это Стокгольмский синдром в его самой уродливой форме. Я влюбилась в свою клетку, потому что снаружи мир оказался еще страшнее. Ро́ман стал моей единственной константой, моим защитником и палачом в одном лице. Когда его нет рядом, я чувствую себя беззащитной, словно с меня содрали кожу. Я ненавижу то, как мое тело откликается на звук его шагов. Я ненавидеть то, как мои зрачки расширяются, когда он входит в комнату, принося с собой запах пороха и власти.

Я встаю и начинаю мерить комнату шагами. Я смотрю на свои руки — руки хирурга, которые теперь умеют только подчиняться. Я вспоминаю Макса, вспоминаю Кастета и те пустые глазницы, которые Ро́ман оставил мне на память. Я должна презирать его. Я должна искать способ убить его, пока он спит. Но вместо этого я прислушиваюсь к гулу мотора во дворе.

«Он вернулся».

Эта мысль вспыхивает в голове ослепительной вспышкой. Я бросаюсь к окну, скрываясь за тяжелыми портьерами, и смотрю вниз. Черный внедорожник замирает у крыльца. Из него выходит он — Ро́ман. Он выглядит уставшим, его рубашка расстегнута на несколько пуговиц, походка тяжелая и хищная. Он поднимает голову, словно чувствуя мой взгляд, и на его губах играет едва заметная, жестокая усмешка.

В этот момент я готова закричать от ненависти к самой себе. Я хочу вырвать это сердце, которое бьется ради него. Я хочу содрать с себя это клеймо вместе с кожей. Но когда я слышу, как открывается входная дверь и его шаги начинают приближаться к моей спальне, я замираю, затаив дыхание.

Я жду его. Я жажду его грубости, его властного голоса, его рук, которые снова сделают меня своей вещью. Это моя личная преисподняя, и я сама открываю ее врата. В этом темном особняке, среди крови и золота, я окончательно теряю человеческий облик, растворяясь в одержимости человека, который меня уничтожил. Я ненавижу себя за то, что это ожидание — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живой.