Глава 21 · Алиса

Сон в этом доме никогда не бывает мирным. Это всегда тяжелое, липкое забытье, похожее на действие анестетика, после которого просыпаешься с привкусом меди во рту и чувством, что за тобой наблюдали всю ночь. Особняк Ро́мана — это крепость, где каждый вздох фиксируется камерами, а каждый шаг эхом отдается в коридорах, патрулируемых вооруженными псами. Я привыкла к этой иллюзии абсолютной, удушающей безопасности, которую он воздвиг вокруг меня. Я привыкла думать, что единственное зло в этом мире, способное причинить мне боль, — это человек, который спит на другой половине этой огромной кровати.

Сегодня его нет рядом. Ро́ман уехал на очередную ночную встречу, оставив после себя лишь холодную простыню и запах своего одеколона, который, кажется, въелся в саму мою кожу. Я лежу в темноте, глядя в потолок, и слушаю, как за окном шумит дождь. Мои пальцы привычно касаются татуировки на ключице. Буквы «Р. Б.» — мой охранный амулет и мое проклятие. Я засыпаю медленно, проваливаясь в вязкую мглу, где нет лиц, а есть только звуки выстрелов и запах крови.

Тьма в комнате кажется абсолютной, но внезапно она меняет свою плотность.

Я не слышу шагов. Я не слышу, как открывается дверь, которая должна быть заперта на три замка. Я просто чувствую, как воздух в комнате сдвигается, вытесняемый чьим-то чужим, холодным присутствием. Это не Ро́ман. От Ро́мана всегда исходит жар власти и опасности, а этот холод — другой. Он пахнет мокрой псиной, дешевым табаком и подвальной сыростью.

Я открываю глаза, но не успеваю даже сделать вдох.

Огромная, мозолистая ладонь, пахнущая резиной и старым потом, накрывает мой рот, вжимая голову в подушку. Мой крик умирает в зародыше, превращаясь в жалкое, сдавленное мычание. Вторая рука, тяжелая и костлявая, наваливается на мою грудь, выбивая из легких остатки воздуха. Я пытаюсь дернуться, ударить, укусить эти пальцы, но мое тело парализовано первобытным ужасом.

В тусклом свете, пробивающемся из коридора, я вижу только силуэт. Это мужчина. Он огромен, его плечи перекрывают обзор, а лицо скрыто под черной маской, из-под которой сверкают глаза, полные ненависти и какого-то болезненного торжества. Это не просто похититель. Это враг, который пришел за самым дорогим, что есть у Басаева. За мной.

— Тише, кукла, — шипит он мне в самое ухо. Голос хриплый, надтреснутый, похожий на скрежет металла. — Твой дьявол сегодня опоздает.

Я чувствую, как холодная сталь ножа прижимается к моей шее, прямо над татуировкой. Острие слегка надрезает кожу, и я чувствую, как по ключице скатывается горячая капля крови. Мои инициалы «Р. Б.» сейчас кажутся лишь мишенью.

— Пыкнешь — и я перережу тебе глотку прямо здесь, — его шепот обжигает холодом. — Ты мне нужна живой, но не обязательно целой.

Он действует быстро и профессионально. Одним резким движением он переворачивает меня на живот. Мои руки скручивают за спиной так, что плечевые суставы кричат от боли. Я чувствую, как на запястьях затягиваются жесткие пластиковые стяжки, врезаясь в кожу до мяса. Я пытаюсь брыкаться, но он придавливает меня к матрасу своим коленом, ломая мои ребра своей тяжестью.

Мир вокруг начинает вращаться. Я не могу поверить, что это происходит. Где охрана? Где Тигр? Где те десятки камер, которые должны были зафиксировать любое движение? Особняк, который был моей тюрьмой и моей защитой, предал меня.

Он хватает меня за волосы и рывком поднимает с кровати. Моя шея хрустит, искры рассыпаются перед глазами. Я в одной тонкой ночной сорочке, босая, беззащитная перед этим зверем. Он накидывает мне на голову темный, пахнущий химикатами мешок. Ткань прилипает к лицу, перекрывая доступ к кислороду. Я начинаю задыхаться.

— Пошли, — рычит он.

Меня тащат по коридору. Я спотыкаюсь о собственные ноги, мои пальцы на ногах сдираются о ковры и паркет. Я не вижу ничего, только чувствую, как меня толкают, заставляя двигаться быстрее. Я хочу закричать, позвать на помощь, но кляп, который он вставил мне в рот перед тем, как накинуть мешок, распирает челюсть, вызывая рвотный рефлекс.

Мы спускаемся не по главной лестнице. Холодный воздух бьет по ногам — мы в гараже или в подвале. Я слышу, как открывается дверь машины. Тяжелый, механический звук.

— Залезай, — он бросает меня в багажник или на заднее сиденье, я не понимаю.

Я падаю на твердую поверхность, ударяясь виском о что-то металлическое. Сознание начинает уплывать. Последнее, что я чувствую, — это как машина срывается с места, унося меня в полную темноту. Я не успела издать ни звука. Моя жизнь, которая только что была под абсолютным контролем одного монстра, теперь оказалась в руках другого. И этот новый кошмар только начинается.

* * *

Сознание возвращается ко мне вспышками резкой, пульсирующей боли в висках. Я чувствую запах… земли. Влажной, жирной земли и гниющих растений. Когда с моей головы срывают мешок, свет бьет по глазам так больно, что я невольно зажмуриваюсь, но чья-то грубая рука тут же хватает меня за волосы, заставляя смотреть вперед.

Я в оранжерее. Но это не место для отдыха. Огромный стеклянный купол над головой затянут ночной тьмой, а внутри, среди огромных тропических папоротников и хищных лиан, разливается тусклый, зловещий свет прожекторов. Я привязана к массивному деревянному стулу. Мои руки за спиной все еще стянуты пластиковыми хомутами, которые впились в мясо так глубоко, что пальцы давно онемели.

— Очнулась, куколка? — голос похитителя звучит где-то сверху.

Он стоит в тени, я вижу только его массивный силуэт. Перед ним на низком столике разложены инструменты, но это не те блестящие скальпели, к которым я привыкла в операционной Ро́мана. Это садовые принадлежности. Секаторы, ножницы, длинные иглы для прививки растений.

— Ро́ман доверяет тебе слишком много, Алиса, — он выходит на свет. Лицо скрыто маской, но глаза горят жадностью. — Мы знаем, что ты — его личный врач и его тень. Ты знаешь коды доступа к его офшорным счетам. Коды, которые он меняет каждую неделю. И ты их выдашь.

Я молчу. Горло пересохло, а язык кажется распухшим. Я смотрю на него и понимаю: если я скажу хоть слово, я труп. Коды — это единственное, что делает меня ценной. И Ро́ман… он мой единственный шанс. Если я предам его, он сожжет меня вместе с ними. А если промолчу — возможно, он успеет.

— Не хочешь по-хорошему? — он берет со стола тонкую медную проволоку и длинную бамбуковую щепу. — Что ж, у нас впереди целая ночь. В этой оранжерее мы выращиваем экзотические цветы. Знаешь, что им нужно для роста? Влага.

Он хватает мою правую ногу и рывком ставит ее на подставку. Я пытаюсь вырваться, но ремни на лодыжках держат намертво. Он берет бамбуковую щепу — острую, тонкую, похожую на длинную иглу.

— Говорят, под ногтями — самые чувствительные нервные окончания, — шепчет он.

Он не просто втыкает ее. Он медленно, с садистским расчетом, загоняет щепу под ноготь большого пальца моей ноги. Я выгибаюсь на стуле, из горла вырывается хриплый, надрывный крик, который тут же тонет в густой листве папоротников. Боль ослепляет. Она прошивает все тело до самого позвоночника, взрываясь в мозгу миллионами искр.

— Коды, Алиса. Просто цифры. И боль прекратится.

Я качаю головой, захлебываясь слезами.

Он берет медную проволоку. Я с ужасом наблюдаю, как он обматывает ее вокруг моего пальца, прямо поверх вогнанной щепы, и начинает затягивать. Проволока врезается в мягкие ткани, пережимая сосуды, заставляя кровь пульсировать в ране с утроенной силой. Каждый удар сердца теперь — это новый приступ агонии.

— Ты ведь хирург, — он усмехается, видя мои мучения. — Ты знаешь, как долго может гнить плоть, прежде чем наступит гангрена. Мы можем делать это палец за пальцем.

Он переходит к следующему. Снова этот жуткий хруст входящего под ноготь дерева. Снова медная удавка. Мое дыхание становится рваным, я чувствую, как сознание начинает уплывать, но он бьет меня по щеке, возвращая в реальность.

Грязь этой пытки в ее обыденности. Он обращается со мной как с сорняком, который нужно обрезать. Он не просто причиняет боль — он унижает меня каждым своим движением, каждым касанием. Я смотрю на свои изуродованные пальцы ног, по которым стекает густая, темная кровь, пачкая белоснежный кафель оранжереи.

— Ро́ман… он придет… — хриплю я, из последних сил цепляясь за эту мысль.

— Твой Ро́ман сейчас занят тем, что считает свои трупы, — похититель берет садовые ножницы и подносит их к моему мизинцу. — Когда он найдет тебя, ты будешь лишь обрубком, который не сможет даже нажать на кнопку. Коды! Говори!

Он сжимает лезвия. Сталь холодит кожу. Я зажмуриваюсь, готовясь к тому, что сейчас лишусь части себя. Боль от щеп кажется мелочью по сравнению с тем страхом, который сковывает меня. Но даже в этом аду я понимаю: Басаев — это единственное, что отделяет меня от полной тьмы. Я не выдам его. Не потому, что люблю, а потому, что его ярость — это мой единственный щит.

— Нет… — выдыхаю я в последний раз, прежде чем новый всплеск боли заставляет мир окончательно померкнуть.

В оранжерее пахнет смертью и цветами. И я — самый хрупкий из них, который сейчас ломают под корень.