Глава 22 · Ро́ман

Холод. Это было первое, что я почувствовал, когда переступил порог спальни три часа назад. Не тот привычный холод кондиционеров, а мертвую, стылую пустоту. Дверь висела на одной петле, изуродованная ломом. Мой взгляд метнулся к кровати — простыни скомканы, подушка на полу, и тонкая, почти незаметная полоса крови на белоснежном шелке. В тот миг внутри меня выжгло все человеческое. Остался только зверь, учуявший запах чужака в своем логове. Охрана валялась в коридоре с перерезанными глотками — чисто, профессионально, сука. Тигр выл от ярости, понимая, что его голову я снесу первой, если Алиса не вернется. Но мне было плевать на его голову. Мне нужна была моя вещь. Моя жизнь.

Сейчас я стою в тени столетних дубов, глядя на светящийся купол оранжереи на окраине города. Это старое поместье, превращенное в крепость. Но для меня нет крепостей. Есть только цели.

— Чисто, — шепчет рация голосом Тигра.

Я даю знак рукой. Мы идем беззвучно, как тени, скользящие по влажной траве. На мне черный тактический жилет, в руках — нож с матовым лезвием, чтобы не давать бликов. Первый часовой стоит у бокового входа в стеклянный павильон. Он даже не успевает обернуться. Я обхватываю его сзади, зажимая рот ладонью, и вонзаю лезвие в основание черепа, проворачивая его. Слышен только тихий хруст позвонков и его захлебывающийся выдох. Я аккуратно опускаю тело на землю, не издав ни звука.

Мы входим внутрь. Запах гнилой листвы и влажной земли ударяет в нос. Здесь тропики, созданные для пыток. Я вижу еще двоих у входа в основной зал. Тигр снимает левого из бесшумного пистолета — пуля входит точно в висок, разбрызгивая мозги по стеклу. Второго я беру на себя. Я сокращаю дистанцию в три прыжка. Он пытается вскинуть автомат, но я перехватываю его запястье, выворачивая сустав. Хруст кости тонет в моем рыке. Я бью его коленом в челюсть, чувствуя, как крошатся его зубы, и вторым движением вскрываю ему сонную артерию. Кровь фонтаном бьет мне на лицо, теплая, липкая, настоящая.

Тишина заканчивается.

— Контакты! — орет кто-то в глубине оранжереи.

Вспышка. Грохот. Автоматная очередь срезает верхушки пальм над моей головой. Осколки стекла дождем сыплются вниз. Я падаю за массивную каменную кадку с каким-то колючим растением. Выхватываю «Глок» и начинаю работать. Две пули — в грудь первому выбежавшему. Третья — в горло второму. Я вижу, как пули вырывают куски мяса из их тел. Грязь, повсюду грязь и копоть.

Я меняю позицию, перекатываясь через бетонный бордюр. Еще один ублюдок прыгает на меня сверху, пытаясь свалить массой. Мы вцепляемся друг в друга, катаясь по битому стеклу и мокрой земле. Он пытается выдавить мне глаза, но я перехватываю его пальцы и ломаю их один за другим. Он орет, и я затыкаю его, вонзая пальцы в его открытую рану на плече, разрывая мышцы. Я нахожу его горло и просто сдавливаю его, пока его лицо не становится фиолетовым, а глаза не вылезают из орбит.

Вокруг свистят пули. Тигр и мои люди зачищают фланги, превращая оранжерею в бойню. Я встаю, стряхивая с себя ошметки чужой плоти. Я не ранен. Пули будто обходят меня стороной, боясь коснуться того безумия, что ведет меня вперед. Я стреляю на звук, на движение. Каждое нажатие на курок — это чей-то оборванный крик. Я прохожу через заросли лиан, раздвигая их стволом автомата, который подобрал у убитого.

Здесь пахнет порохом и смертью. Я вижу тело очередного врага, пришпиленное к дереву очередью Тигра. Кровь стекает по стволу, смешиваясь с соком экзотических цветов. Это искусство. Мое искусство зачистки.

Я выхожу на открытую площадку под самым центром купола. Свет прожекторов слепит, но я вижу их. Трое последних стоят в кольце, пытаясь прикрыться какими-то ящиками. Я не даю им шанса. Я иду в лоб, расстреливая их в упор. Пули рвут их одежду, выбивают кровавый туман из их спин. Один из них пытается подняться, волоча за собой кишки, но я добиваю его выстрелом в голову, не замедляя шага.

Я останавливаюсь. Ствол автомата дымится. В оранжерее воцаряется звенящая, мертвая тишина, нарушаемая только треском разбитого стекла и капелью воды из пробитых труб. Я поворачиваюсь, вытирая кровь с глаз тыльной стороной ладони.

И тогда я вижу ее.

В центре этого кошмара, под тусклым светом, стоит деревянный стул. Алиса привязана к нему, ее голова бессильно опущена на грудь, спутанные волосы закрывают лицо. Ее белая ночная сорочка превратилась в грязное, окровавленное рубище. Я вижу ее босые ноги, вижу окровавленные пальцы и торчащие из-под ногтей щепы. Она сидит в луже собственной крови, неподвижная, сожженная этой ночью дотла.

* * *

Я стою в эпицентре этого стеклянного морга, и мир вокруг меня окрашивается в густой, пульсирующий багровый цвет. Кровь врагов засыпает мои глаза, липнет к коже, пропитывает одежду, но я не чувствую брезгливости — только ледяную, абсолютную жажду аннигиляции. Когда мой взгляд падает на Алису, привязанную к этому ублюдочному стулу, когда я вижу бамбуковые щепы под ее ногтями и кровавое месиво вместо ее ступней, остатки человеческого разума во мне просто сгорают.

Трое последних выживших похитителей пытаются перегруппироваться в тени гигантских папоротников. Один из них, самый крупный, тот, кто, по-видимому, и был здесь главным, делает шаг вперед, вскидывая ствол. Я не стреляю. Это было бы слишком милосердно. Слишком быстро.

Я швыряю пустой автомат в лицо ближайшему стрелку, сбивая его с толку, и сокращаю дистанцию за долю секунды. Мой первый удар приходится в колено того, кто держал ствол. Я слышу сухой, отчетливый хруст — коленная чашечка лопается под моим тактическим ботинком, превращаясь в костную крошку. Он кричит, но я перехватываю его за горло, впиваясь пальцами в гортань. Я чувствую, как под моими ногтями рвется его кожа. Я не просто бью его — я выламываю ему руки в обратную сторону, пока суставы не выходят из пазов с влажным хлюпаньем.

Второй пытается ударить меня ножом в бок. Я ухожу с линии атаки, перехватываю его кисть и одним резким движением ломаю лучевую кость. Острый обломок пробивает его же кожу изнутри. Он захлебывается собственным воплем, а я вбиваю ладонь ему в нос, вгоняя кость прямо в мозг. Короткая конвульсия — и он оседает грудой мяса у моих ног.

Остается последний. Тот, кто сорвал мешок с ее головы. Тот, кто загонял щепы под ее ногти. Я вижу его глаза сквозь прорези маски — в них больше нет жадности, только животный, липкий ужас перед дьяволом, который пришел за своей собственностью.

— Ты… ты не человек, — хрипит он, отступая к стене оранжереи.

Я не отвечаю. Я иду на него, залитый кровью его товарищей, дыша тяжело и мерно. Я хватаю его за плечи и с размаху бью спиной о кирпичную колонну. Слышно, как лопаются его ребра. Я не даю ему упасть. Мои руки превращаются в стальные тиски. Я ломаю ему ключицы — медленно, наслаждаясь каждым сантиметром сопротивления кости.

— Ты трогал ее, — мой голос звучит как инфернальный скрежет. — Ты заставил ее кричать.

Я вцепляюсь ему в грудную клетку. Пальцы находят края сломанных ребер. С диким, звериным рыком я разрываю его плоть, пробиваясь сквозь мышцы и фасции. Я чувствую жар его внутренностей, чувствую, как бьется его сердце в судорожном ритме. Я запускаю руку внутрь, обхватывая этот влажный, пульсирующий орган. Один рывок, наполненный всей моей ненавистью, и я буквально вырываю его сердце из груди, обрывая аорту.

Тело похитителя обмякает, вываливаясь из моих рук, как пустой мешок. Я стою над ним, сжимая в окровавленном кулаке еще теплое мясо, которое перестает дергаться через секунду. В оранжерее воцаряется тишина, нарушаемая лишь треском пожара, который начинает разгораться от пробитых ламп и искрящей проводки.

Я отбрасываю ненужный кусок плоти в сторону и оборачиваюсь к ней. Весь мой гнев, все неистовство мгновенно испаряются, оставляя лишь выжженную пустыню и невыносимую, режущую вину.

Я подхожу к стулу. Мои руки, только что совершившие казнь, дрожат. Я падаю перед ней на колени прямо в лужу крови — ее и ее мучителей.

— Алиса… — я шепчу ее имя, и этот шепот ломается. — Алиса, посмотри на меня. Прости… Прости меня, маленькая. Я не успел. Я не защитил.

Я начинаю лихорадочно разрывать пластиковые стяжки на ее запястьях. Мои пальцы скользят по ее израненной коже. Я хочу коснуться ее, прижать к себе, спрятать от этого ада, который я сам же сюда принес. Я смотрю в ее лицо, пытаясь поймать взгляд, но ее глаза подернуты туманом. Она видит меня — окровавленного, безумного дьявола, стоящего среди трупов.

— Алиса, это я. Все закончилось. Я здесь, — я тянусь к ее щеке, оставляя на ней кровавый след своей ладони.

Она издает тихий, едва слышный звук — смесь стона и всхлипа. Ее голова бессильно падает мне на плечо. Сознание покидает ее тело, не выдержав запредельной боли и ужаса произошедшего. Она обмякает в моих руках, проваливаясь в глубокий обморок.

Я прижимаю ее к своей груди, задыхаясь от собственной беспомощности. Оранжерея вокруг нас начинает гореть, пламя лижет листья экзотических растений, превращая их в пепел. Я выжигаю это место дотла, уничтожая каждый след их существования, но я знаю — этот вечер уже никогда не будет стерт из ее памяти. Я поднимаю ее на руки, чувствуя ее холод и ее хрупкость, и выхожу из огня, неся свою изломанную святыню обратно в наш общий ад.