Глава 23 · Алиса

Две недели я существую в пограничном состоянии между лихорадочным сном и еще более жуткой реальностью. Воздух в моей спальне кажется густым, пропитанным запахом йода, спирта и свежей крови — ароматами, которые стали для нас с Ро́маном единственной истиной. Мои ступни плотно забинтованы; каждый раз, когда я пытаюсь шевельнуть пальцами, в мозг вонзается раскаленная игла, напоминающая о той оранжерее, о хрусте бамбука под моими ногтями и о том, как медленно умирала во мне надежда.

Но я не одна в этой боли.

На краю кровати, спиной ко мне, сидит Ро́ман. Его торс обнажен, и я вижу сеть свежих шрамов и багровых гематом — следы той безумной бойни, которую он устроил, чтобы вырвать меня из рук смерти. Он не ранен пулями, но его тело избито, костяшки пальцев стерты до кости, а на плече зияет рваный след от ножа, который он, кажется, даже не заметил в своем неистовстве.

— Повернись, — шепчу я. Мой голос все еще звучит надломленно, хрипло. — Нужно сменить повязку на плече.

Он замирает. Его плечи, обычно такие напряженные и властные, сейчас кажутся неестественно тяжелыми. Он медленно разворачивается, и я вижу его лицо. Оно осунулось, обросло щетиной, а под глазами залегли глубокие тени. Он не спал все это время. Он сторожил мой сон, как цепной пес, готовый перегрызть глотку любому призраку, посмевшему приблизиться ко мне.

Я приподнимаюсь на локтях, превозмогая тошноту от боли в ногах. Мои дрожащие руки тянутся к его ране. Я — врач, это мой инстинкт, моя единственная защита от безумия. Я осторожно снимаю старый бинт, пропитанный сукровицей. Ро́ман не шевелится. Он смотрит на мои забинтованные ноги, и в его взгляде я вижу такое концентрированное самобичевание, которое не под силу вынести ни одному человеку.

— Тебе больно? — спрашивает он. Его голос — это низкий рокот, в котором больше нет приказного тона, только хрупкая, кровоточащая искренность.

— Уже меньше, — лгу я, нанося мазь на его рваную рану.

Мои пальцы касаются его горячей кожи. Впервые за эти пять месяцев в этом прикосновении нет насилия. Мы оба — изуродованные, сломанные куски плоти, пытающиеся склеить друг друга в этой стерильной тишине особняка. Мы вырабатываем доверие — медленное, тягучее, как яд, который постепенно становится лекарством. Я забочусь о его ранах, а он… он стал моими ногами.

Когда я заканчиваю с его плечом, Ро́ман внезапно перехватывает мои ладони. Он не сжимает их до хруста, как раньше. Он держит их нежно, словно боится, что я рассыплюсь в пыль от малейшего дуновения. Он опускает голову, утыкаясь лбом в мои ладони, и я чувствую, как его тело начинает мелко дрожать.

Сначала я думаю, что это озноб. Но потом на мою кожу падает первая капля. Горячая. Соленая.

Я замираю, боясь дышать. Ро́ман Басаев, дьявол этого города, человек, который вырывал сердца голыми руками, плачет. Он не рыдает — он ломается беззвучно, и эти редкие, тяжелые слезы обжигают мои ладони сильнее, чем любое пламя.

— Я думал, ты не вернешься, — хрипит он, не поднимая головы. — Я видел, как ты уходишь… туда, где я не смогу тебя достать. Алиса… я боюсь.

Это признание звучит страшнее любого приговора. Он боится не смерти, не врагов, не потери власти. Он боится потерять меня — свою вещь, свое клеймо, свою единственную связь с чем-то, что еще не пропитано гнилью. В этом темном, грязном мире его слезы кажутся чем-то запредельно интимным, более интимным, чем секс в ванной. Это обнажение души, которой, как я думала, у него нет.

Я осторожно высвобождаю одну руку и провожу ладонью по его жестким волосам. Это странно — утешать своего мучителя. Но в этот момент границы стираются. Мы оба — жертвы его одержимости.

— Я здесь, Ро́ман, — шепчу я, и мои собственные слезы начинают застилать глаза. — Я никуда не уйду.

Он поднимает голову, и я вижу его глаза — красные, полные первобытной тоски и безумной преданности. В этот миг наше доверие скрепляется не кодами и не татуировками, а этой общей болью. Он боится меня потерять, а я… я начинаю понимать, что мой страх перед ним превращается в нечто иное. В зависимость. В темную тягу к человеку, который сжег мир ради одной моей царапины.

Две недели реабилитации подходят к концу, но я знаю, что мы никогда не будем прежними. Он прижимает меня к своей груди, и я слушаю его бешеное сердце, понимая, что в этом аду мы теперь — одно целое.