Глава 24 · Ро́ман +18

Тишина в спальне больше не звенит сталью. Она мягкая, тяжелая и пахнет лекарствами, которые я втирал в ее кожу, и моими собственными слезами, которые я не смог сдержать впервые за десятилетие. Я все еще чувствую тепло ее ладоней на своих щеках, и это ощущение жжет сильнее, чем каленая сталь. Я держу ее, прижимая к себе с такой осторожностью, будто она сделана из тончайшего льда, который может треснуть от одного моего слишком глубокого вздоха. Моя Алиса. Моя выжившая маленькая девочка.

Я чувствую, как она шевелится в моих руках. Ее пальцы, все еще забинтованные на кончиках, медленно скользят по моей шее, забираются в волосы на затылке. Это не испуганное движение жертвы. Это прикосновение женщины, которая принимает свою цепь и того, кто держит ее за другой конец.

— Ро́ман… — ее шепот щекочет мою кожу, пробираясь под ребра. — Посмотри на меня.

Я поднимаю голову. Ее глаза — два темных омута, в которых больше нет того ледяного отторжения. Там плещется зависимость, такая же густая и темная, как моя собственная. Она медленно подается вперед, и ее губы касаются моих. Это не тот поцелуй-захват, к которым я ее приучил. Это нежность, от которой у меня сводит челюсть. Она целует меня так, будто прощает за все и одновременно просит забрать ее еще глубже в этот ад, где мы будем только вдвоем.

Мои руки сами собой ложатся на ее талию, притягивая ближе. Я чувствую шелк ее сорочки, тепло ее тела, которое теперь принадлежит мне не по праву силы, а по праву разделенной боли.

— Алиса, ты уверена? — мой голос звучит как хрип раненого зверя. — Твои ноги… я не хочу причинить тебе боль.

— Ты — единственное, что заглушает эту боль, — отвечает она, и в ее глазах вспыхивает первая искра желания, смешанного с отчаянием. — Не останавливайся. Я хочу чувствовать тебя. Всего.

Она сама начинает стягивать с плеч тонкие бретельки. Ткань соскальзывает вниз, обнажая ее бледную кожу, на которой черные буквы моих инициалов кажутся теперь не клеймом, а частью ее естества. Я смотрю на нее, и мое дыхание перехватывает. Она прекрасна в своей уязвимости. Я осторожно подхватываю ее под бедра, помогая освободиться от остатков одежды, и укладываю на подушки, стараясь не задеть ее забинтованные ступни.

Я нависаю над ней, упираясь руками по обе стороны от ее головы. Мои шрамы на груди, ее имя над моим сердцем — все это сливается в единую картину нашей общей истории.

— Ты моя, — шепчу я ей в губы. — До последнего вздоха.

— Твоя, — выдыхает она, обхватывая мои плечи. — Всегда.

Я целую ее шею, спускаясь ниже, к ключице, обводя языком контуры татуировки. Она выгибается навстречу, ее стон — сладкая музыка, от которой внизу живота все стягивается в тугой узел. Я действую медленно, давая ей возможность привыкнуть к моему весу, к моему жару. Мои руки ласкают ее грудь, большие пальцы дразнят соски, пока она не начинает дышать часто и прерывисто.

— Ро́ман, пожалуйста… — она впивается ногтями в мою спину, оставляя красные борозды рядом со шрамами от ножей.

Я спускаюсь ниже, мои поцелуи становятся более жадными. Я ласкаю ее бедра, внутреннюю сторону колен, обходя бинты на лодыжках. Каждый мой дюйм требует обладания, но сегодня я слушаю ее. Если она вздрагивает — я замираю. Если она стонет — я ускоряюсь. Мы вырабатываем ритм, в котором нет места агрессии, только чистая, дикая потребность друг в друге.

Я раздвигаю ее ноги, становясь между ними. Она смотрит на меня широко открытыми глазами, и в них — абсолютное доверие. Это пугает меня больше, чем любая перестрелка. Я медленно вхожу в нее, дюйм за дюймом, чувствуя, как ее узкое, горячее тело принимает меня. Она всхлипывает, запрокидывая голову, и я замираю, боясь, что сделал больно.

— Нет, не останавливайся… — хрипит она, сжимая мои ягодицы ладонями. — Это хорошо. Это слишком хорошо.

Я начинаю двигаться. Плавно, глубоко, заполняя ее до самого предела. Это не та дикая скачка в ванной. Это единение двух сломанных людей, которые нашли друг в друге единственное спасение. Каждый мой толчок — это клятва. Каждый ее ответный вздох — это признание.

— Смотри на меня, Алиса, — рычу я, ловя ее взгляд. — Я никогда тебя не отпущу. Ты слышишь? Ты вросла в меня.

— Я знаю, — она притягивает мое лицо к себе, впиваясь в мои губы. — Я не хочу уходить. Никогда больше.

Ее тело начинает подражать моему ритму. Она двигается навстречу, обхватывая мои бедра ногами, несмотря на боль в ступнях. Мы сливаемся в одно целое, в один пульсирующий комок нервов и страсти. Я чувствую, как ее мышцы сжимаются вокруг меня, как она начинает дрожать в предвкушении разрядки. Ее пальцы впиваются в мои плечи, она выкрикивает мое имя, и этот звук выбивает из меня последние капли самообладания.

Я ускоряю темп, вбиваясь в нее со всей той нерастраченной нежностью, которая копилась во мне годами за фасадом жестокости. Она кончает первой, содрогаясь в мощных конвульсиях, выгибаясь дугой под моим телом. Я смотрю, как она мечется на подушках, как ее лицо искажается от наслаждения, и чувствую, как сам лечу в бездну.

— Алиса! — мой голос срывается, когда я изливаюсь в нее, отдавая все то напряжение, весь тот страх потери, что сжигал меня эти две недели.

Я падаю на нее, стараясь не придавить, и мы долго лежим так, сплетясь конечностями, слушая, как два сердца бьются в один такт. Мокрая кожа к мокрой коже. В воздухе пахнет нами, сексом и тишиной, которая наконец-то стала мирной.

— Ты жива, — шепчу я, целуя ее в висок.

— Я жива только потому, что ты меня держишь, — отвечает она, закрывая глаза.

Я укрываю нас одеялом, прижимая ее к своему боку. Мы оба повязаны этой зависимостью, этим темным доверием, которое проросло сквозь кровь и боль. В этом доме, в этой спальне, мы нашли свою странную, искаженную версию любви. И я выжгу любого, кто попробует это разрушить.