Глава 27 · Алиса

Последние семьдесят два часа в особняке царит невыносимая, гулкая тишина, предвещающая шторм. Ро́ман почти не выпускает телефон из рук, его голос, доносящийся из кабинета, стал еще суше и жестче. Я вижу, как он сжигает мосты. Приказы о закрытии счетов, ликвидации складов и передаче территорий летят один за другим, и каждый такой приказ — это удар по самолюбию тех псов, которых он кормил годами. Они не понимают милосердия, они понимают только прибыль, и для них его решение уйти в тень ради семьи — это слабость, которую нельзя простить. Предательство их «интересов».

Сегодня ужин проходит в гнетущем молчании. Столовая залита мягким светом свечей, но тени на стенах кажутся мне острыми, как лезвия. Ро́ман сидит напротив, его взгляд постоянно возвращается к моему животу, который еще не изменился внешне, но внутри которого уже бьется наш общий секрет. Он выглядит уставшим, но в его глазах горит та самая фанатичная решимость, которая пугает и восхищает одновременно.

Тигр стоит у двери, напряженный, как сжатая пружина. Он единственный, кто остался верен, когда остальные начали шептаться по углам.

— Ро́ман, — начинаю я, но звук моего голоса тонет в оглушительном грохоте.

Парадная дверь слетает с петель под ударом направленного взрыва. Звон разбитого стекла, крики, топот тяжелых ботинок — мир рушится за доли секунды. В столовую врываются люди в масках. Это не конкуренты. Я узнаю их по нашивкам, по манере держать оружие — это его собственные бойцы, те, кто еще вчера клялся ему в верности.

— Вниз! — орет Ро́ман, опрокидывая тяжелый дубовый стол, чтобы создать нам укрытие.

Тигр вскидывает два пистолета, открывая шквальный огонь. Воздух мгновенно наполняется едким пороховым дымом и запахом гари. Пули с сочным звуком вгрызаются в дерево стола, над нашими головами разлетается в пыль дорогая посуда и хрусталь. Я прижимаюсь к полу, закрывая живот руками, чувствуя, как внутри все сжимается от ужаса. Это не просто налет — это казнь.

— Уводи ее через кухню! — Ро́ман перехватывает автомат у убитого боевика, который перевалился через край стола.

— Нет! — кричу я, хватая его за руку, но он лишь отталкивает меня, прикрывая своим телом.

Начинается настоящая резня. Тигр работает как отточенный механизм, убирая одного за другим, но предателей слишком много. Они лезут изо всех щелей, заливая мрамор пола кровью моих охранников. Ро́ман дерется как одержимый, он не просто стреляет — он ломает, крушит, превращаясь в ту самую машину смерти, которую они сами же и создали.

Один из нападавших заходит сбоку, вскидывая нож. Я вижу его глаза — в них только жажда наживы. Он думает, что я легкая добыча. Он ошибается. Пять месяцев жизни с монстром научили меня многому. Я нащупываю на полу тяжелый серебряный нож для мяса, который упал со стола.

Когда он бросается на меня, я не кричу. Я ухожу в сторону, как учил Ро́ман, и с размаху вонзаю лезвие ему в горло. Теплая, соленая кровь брызжет мне на лицо, заливает руки, пачкает платье. Я чувствую, как металл скрежещет о позвонки. Он хрипит, выпучив глаза, и я толкаю его от себя, наблюдая, как он оседает, зажимая рану руками. Я убила. Я совершила это, чтобы защитить то, что растет внутри меня. Грязь убийства больше не пугает меня — она стала моей кожей.

Заворушка начинает стихать, Тигр добивает последних в коридоре. Я тяжело дышу, вытирая кровь с лица тыльной стороной ладони.

— Ро́ман? — зову я, пытаясь подняться. — Мы справились… Ро́ман!

Я оборачиваюсь и чувствую, как сердце замирает, а затем падает в бездонную пропасть. Ро́ман стоит у окна, прислонившись спиной к раме. Его автомат выпал из рук. На его белой рубашке, прямо в центре груди, расплывается огромное, жадное багровое пятно. Пуля прошла точно там, где я когда-то оперировала его, где выбито мое имя.

Он смотрит на меня, его губы шевелятся, пытаясь произнести мое имя, но из них вытекает лишь тонкая струйка крови. Его ранили в сердце. Снова. И на этот раз тишина, наступившая в доме, пахнет окончательным концом.

* * *

Мир сужается до размеров операционного поля, залитого неестественно ярким светом бестеневых ламп в подвале. Здесь, в импровизированном медицинском блоке, пахнет озоном, смертью и застарелым страхом. Но сейчас страх — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Тигр затащил Романа сюда на куске брезента, оставляя за собой широкий, рваный след густой крови на бетонном полу. Мои руки дрожат, когда я вскрываю упаковку со стерильными перчатками, но как только латекс обтягивает пальцы, во мне просыпается хирург — холодный, расчетливый механизм, вытесняющий плачущую женщину.

Роман лежит на столе, бледный до синевы. Его дыхание — это рваные, свистящие хрипы, каждый из которых может стать последним. Пуля вошла в грудную клетку под углом, разрывая ткани именно там, где я когда-то спасала его в первый раз. Ирония судьбы кажется мне извращенной пыткой: я снова стою над ним со скальпелем, но теперь я люблю его. Я люблю этого монстра, я ношу его ребенка, и эта любовь сейчас — мой самый главный враг, потому что она заставляет мои руки дрожать.

— Скальпель, — бросаю я Тигру. Он стоит рядом, его лицо в саже и крови, он не врач, но он — единственная пара рук, которая у меня есть.

Я делаю первый надрез, рассекая кожу прямо по старому шраму, по буквам моего имени, которые он выжег на своей груди. Кровь брызжет мне на лицо, теплая и липкая, но я не вытираю ее. Я вскрываю грудную клетку. Скрежет реберного расширителя в тишине подвала звучит как приговор.

Внутри — хаос. Перикард переполнен кровью, сердце Романа задыхается в собственной оболочке. Тампонада. Если я не выпущу кровь сейчас, оно просто перестанет биться. Я делаю надрез на сердечной сорочке, и темный поток заливает мои руки. Я запускаю пальцы внутрь, туда, где пульсирует жизнь самого страшного и самого любимого человека в моей жизни.

— Живи, Ром… пожалуйста, только живи, — шепчу я, не замечая, как слезы смешиваются с потом на моем лице.

Я вижу рану. Пуля задела правое предсердие. Кровь бьет пульсирующей струей, заливая мне обзор. Я пытаюсь зажать рану пальцем, чувствуя, как сердце Романа бьется под моими ладонями — загнанное, слабое, но все еще яростное. Оно борется. Он борется даже в забытьи.

— Зажим! Иглу! — я кричу, потому что тишина давит на меня.

Я начинаю шить. Каждый стежок — это молитва. Каждый узел — это клятва. Я шью не просто мышцу, я зашиваю свою жизнь, свое будущее, которое сейчас висит на тонкой полимерной нити. Грязь этого подвала, отзвуки выстрелов наверху — все это перестает существовать. Есть только это рваное отверстие в его сердце и моя воля, которая должна удержать его на этой стороне.

Мои пальцы по локоть в его крови. Это не та «грязная» близость, что была в ванной, это нечто более глубокое, первобытное. Я держу его жизнь буквально в кулаке. Я вижу, как монитор показывает критическое падение давления. Линия жизни становится почти прямой.

— Нет! Не смей! — я начинаю прямой массаж сердца.

Я сжимаю его сердце ритмично, жестко, вкладывая в каждое движение всю свою ненависть к этому миру и всю свою безумную, темную любовь к нему. Раз. Два. Три. Под моими пальцами мышца кажется безжизненной. Четыре. Пять. Давай, Басаев, ты не можешь бросить меня сейчас, когда я наконец сдалась тебе.

— Давай же! — я бью по столу кулаком.

И вдруг — толчок. Слабый, едва ощутимый, но настоящий. Сердце Романа вздрагивает и делает самостоятельный удар. Затем второй. Третий. Линия на мониторе начинает рисовать неровные, но живые зубцы.

Я опускаюсь на пол рядом с операционным столом, мои силы испаряются в одно мгновение. Я смотрю на свои окровавленные руки, на инструменты, разбросанные в беспорядке, и на Романа, который все еще жив. Его грудь мерно вздымается. Я спасла его. Снова.

Я прижимаюсь лбом к холодному металлу стола и закрываю глаза. Мы в подвале, наверху все еще могут быть враги, мы по уши в крови и дерьме, но он дышит. Это единственное, что имеет значение. Я спасла своего дьявола, чтобы он мог и дальше хранить мой ад.