Глава 6 · Ро́ман

Она стоит у окна, прижавшись спиной к стеклу так сильно, будто хочет слиться с ним или пройти сквозь него. Вспышка молнии выхватывает ее силуэт из темноты — тонкая, дрожащая, со спутанными волосами. Мой маленький доктор. Мой ангел, растерявший все свои перья в той мясорубке, которую я устроил вокруг нее за последнюю неделю.

Я не зажигаю свет. Полумрак — моя стихия, и в нем я вижу гораздо больше, чем обычные люди. Я вижу, как бешено бьется жилка на ее шее. Я слышу ее рваное, поверхностное дыхание. Она пахнет дождем и безысходностью. Тот самый аромат, который я ждал.

Я медленно снимаю пальто, бросая его на кресло, и делаю шаг вперед. Скрип паркета под моими ботинками звучит в тишине как выстрел. Алиса вздрагивает, ее пальцы впиваются в подоконник так, что белеют костяшки. Она напугана до смерти, и это возбуждает меня сильнее, чем любой наркотик.

— Уходи… — шепчет она. Голос сорван, в нем нет былой уверенности хирурга, который командовал в операционной. — Как ты вошел? Убирайся, или я закричу.

Я усмехаюсь. Тихий, сухой звук тонет в раскате грома.

— Кричи, Алиса. Если думаешь, что в этом доме остался хоть кто-то, кто рискнет прийти тебе на помощь. Твои соседи — тихие люди. Они знают, когда нужно плотно закрывать шторы и делать телевизор погромче.

Я сокращаю расстояние между нами, пока не оказываюсь в шаге от нее. Я чувствую жар, исходящий от ее тела, несмотря на то, что она промокла до нитки. Я протягиваю руку и провожу тыльной стороной ладони по ее щеке. Кожа ледяная.

— Посмотри, во что ты превратилась, — мой голос звучит вкрадчиво, почти нежно. — У тебя нет работы. Твои счета пусты. Твой… — я делаю паузу, наслаждаясь тем, как она сжимается при упоминании покойника, — твой жених остывает в морге. Ты одна, Алиса. Совсем одна в этом холодном, жестоком городе.

Она пытается оттолкнуть мою руку, но я перехватываю ее запястье. То самое, где еще видны следы моих пальцев с той ночи. Я сжимаю его, напоминая о нашей связи.

— Что тебе нужно от меня? — она поднимает голову, и в ее глазах сквозь слезы вспыхивает остаток былой гордости. — Ты все разрушил! Ты убил его! Ты лишил меня всего! Зачем ты здесь?

— Я здесь, чтобы спасти тебя, — я наклоняюсь к ее уху, вдыхая запах лавандового мыла и ее страха. — Я предлагаю тебе сделку, Алиса. Я решу все твои проблемы за один вечер. Твои счета будут полными. Тебя пригласят в лучшую клинику страны на должность, о которой ты не смела мечтать. Твоей матери оплатят лучшее лечение в Европе. Я сотру твою боль, как пыль со стола.

Я чувствую, как она замирает. Она слушает. Моя наживка всегда безупречна.

— И что ты хочешь взамен? — шепчет она.

— Пустяк, — я провожу большим пальцем по ее нижней губе. — Твое абсолютное присутствие в моей жизни. Ты будешь рядом, когда я этого захочу. Ты будешь лечить меня, спать со мной, принадлежать мне целиком — от этих прекрасных глаз до кончиков пальцев. Ты станешь моей личной собственностью, Алиса. Взамен я дам тебе мир.

Она молчит несколько секунд, и я уже готов услышать ее капитуляцию. Но вдруг она резко вырывает руку и толкает меня в грудь — прямо туда, где под бинтами еще ноет свежий шрам.

— Нет! — выкрикивает она, и в ее голосе звучит дикое, отчаянное отвращение. — Никогда! Я лучше сдохну с голоду на этой улице, чем стану подстилкой для такого монстра, как ты! Убирайся в свой ад, Ро́ман! Я тебя ненавижу! Я жалею, что не дала тебе сдохнуть на том столе! Слышишь? Я жалею, что я тебя спасла!

Я замираю. Эти слова… они бьют сильнее пули. Жалеет, что спасла?

Внутри меня вскипает ледяная, черная ярость. Она смеет бросать мне вызов? Мне, человеку, который держит ее жизнь на кончике мизинца? Она думает, что у нее есть выбор? Глупая, наивная девчонка.

Я двигаюсь быстрее, чем она успевает вскрикнуть. Мои руки смыкаются на ее шее. Не для того, чтобы убить — пока нет. Но для того, чтобы показать ей истинное положение вещей.

Я прижимаю ее к оконному стеклу, чувствуя, как оно прогибается под нашим общим весом. Мои ладони полностью обхватывают ее горло. Она такая хрупкая, ее кости кажутся мне тонкими веточками, которые я могу переломить одним движением.

— Ненавидишь? — я рычу ей прямо в лицо, глядя в расширенные от ужаса зрачки. — Жалеешь, что спасла?

Я сжимаю пальцы чуть сильнее, перекрывая ей доступ к воздуху. Она судорожно открывает рот, ее руки вцепляются в мои предплечья, пытаясь оторвать мои ладони, но это все равно что пытаться сдвинуть гору. Она бьется в моих руках, ее лицо начинает краснеть, а глаза наполняются настоящим, первобытным страхом смерти.

— Почувствуй это, Алиса, — шепчу я, глядя, как она слабеет. — Твоя жизнь сейчас принадлежит мне. Каждая клетка твоего тела, каждый твой вдох — это мой дар тебе. Ты думала, что можешь сказать мне «нет»? Ты думала, что после того, как ты запустила руки в мое сердце, я когда-нибудь отпущу тебя?

Я чувствую, как она обмякает, как ее сопротивление превращается в судорожные попытки просто вдохнуть. Я ослабляю хватку лишь настолько, чтобы она не потеряла сознание, но продолжаю держать ее шею в своих стальных тисках.

— Твое «нет» ничего не значит, — я вжимаюсь своим телом в ее тело, чувствуя, как она дрожит под моими руками. — Ты моя. По праву спасения. По праву силы. По праву того, что я так решил. Ты будешь умолять меня об этой сделке, Алиса. Ты приползешь ко мне сама, когда поймешь, что за пределами этой комнаты для тебя больше нет воздуха.

Я резко отпускаю ее. Она сползает по стеклу на пол, хватаясь за горло и заходясь в хриплом, мучительном кашле. Она жадно глотает воздух, ее плечи содрогаются от рыданий, но я больше не чувствую к ней жалости. Только холодную, расчетливую одержимость.

Я подбираю свое пальто и направляюсь к выходу. Остановившись в дверях, я оборачиваюсь. Она сидит на полу, маленькая, раздавленная фигурка в свете очередной молнии. На ее белой шее уже начинают проступать отчетливые багровые следы моих пальцев. Моя метка. Моя подпись.

— Подумай еще раз, доктор, — бросаю я через плечо. — Завтра будет еще хуже. А послезавтра ты сама откроешь мне дверь.

Я выхожу из квартиры, аккуратно прикрывая дверь. В моих ушах все еще звучит ее надрывный кашель. Одержимость — это не всегда нежность. Чаще это боль, которую нужно причинить, чтобы объект твоей страсти понял: спасения нет.

Она будет моей. Целиком. И она научится любить мои руки на своей шее.