Глава 8 · Ро́ман +18

Трое суток. Семьдесят два часа в абсолютной изоляции, в сыром чреве бетона, где время застывает липким киселем. Я стою у монитора в своем кабинете, наблюдая за тем, как Алиса сворачивается калачиком на грязном матрасе. Она похожа на побитого зверя, который все еще пытается сохранить остатки достоинства в этой зловонной яме. Я не бил ее. Боль — это слишком просто, она вызывает сопротивление. Страх — совсем другое дело. Он просачивается в поры, он разъедает рассудок, он заставляет волю гнить заживо. Я хотел, чтобы она прочувствовала каждую секунду своего одиночества, чтобы тьма стала ее единственным собеседником, а жажда — единственным желанием.

Я гашу экран. Пора.

Я спускаюсь в подвал. Мои шаги по бетонной лестнице звучат гулко, как удары молота. Я чувствую запах этого места еще до того, как открываю дверь: тяжелый дух плесени, застоявшейся воды и тонкий, едва уловимый аромат ее увядания. Я поворачиваю ключ. Петли стонут, пропуская меня внутрь.

Она сидит в углу, на грязном матрасе. Лампочка над ее головой мигает, выхватывая из темноты спутанные волосы и бледное, почти прозрачное лицо. Цепь на ее лодыжке натянута до предела. Она смотрит на меня, и в ее глазах я вижу то, ради чего все это затеял: первобытный, животный ужас, смешанный с болезненной надеждой. Она ждала меня. Не как мучителя, а как единственного живого человека в этом бетонном гробу.

Я подхожу молча. Достаю ключ и отстегиваю кандалы. Металл падает на бетон с тяжелым лязгом. Алиса не вскакивает, не пытается бежать. Она слишком слаба. Ее мышцы атрофировались, а тело бьет крупная дрожь от постоянного холода. Я отхожу к центру комнаты и сажусь на единственный деревянный стул. Ставлю перед собой на пол открытую бутылку ледяной воды. Прозрачная жидкость заманчиво плещется, отражая тусклый свет.

— Ползи, — бросаю я. Мой голос в этой тишине звучит неестественно громко. — Если хочешь пить, Алиса, ползи ко мне.

Она смотрит на бутылку. Ее губы потрескались до крови, язык наверняка присох к небу. Я вижу, как она сглатывает — судорожно, болезненно. Она делает первую попытку сдвинуться с места, ее ладони скользят по мокрому бетону. Она слаба, ее ведет в сторону, но жажда сильнее гордости. Она медленно, унизительно переставляет конечности, приближаясь к моим сапогам. Каждое ее движение — это маленькая смерть ее прежнего «я». Когда она наконец оказывается у моих ног, она замирает, тяжело дыша. Ее пальцы касаются моих ботинок, и я чувствую, как она дрожит.

— Встань на колени, — приказываю я.

Она подчиняется. Медленно выпрямляется, оставаясь на коленях передо мной. Я беру бутылку, но не отдаю ее ей. Я обхватываю ее лицо одной рукой, грубо заставляя открыть рот. Мои пальцы впиваются в ее челюсть, фиксируя голову. Я начинаю лить воду — медленно, тонкой струей. Она жадно ловит капли, давится, кашляет, вода стекает по ее подбородку, заливает шею, пропитывает грязную футболку, делая ткань прозрачной и липкой. Она вся мокрая, жалкая, и это зрелище доставляет мне почти физическое наслаждение.

— Вкусно? — шепчу я, убирая бутылку, но не отпуская ее лица. — Это вкус твоего послушания, Алиса. Ты провела здесь три дня, думая, что сможешь выстоять. Но посмотри на себя. Ты стоишь на коленях в грязи и пьешь из моих рук. Ты будешь умолять меня о каждом глотке. Ты будешь ждать моих прикосновений, как спасения, даже если эти руки будут сжимать твое горло.

Она пытается что-то ответить, но из ее горла вырывается только невнятный хрип. Я вижу, как она смотрит на меня — в этом взгляде уже нет былой ненависти, только мольба о том, чтобы этот кошмар закончился. Но он только начинается. На сегодня запланирована финальная пытка. Пытка близостью.

Я хватаю ее под мышки и рывком поднимаю, заставляя сесть к себе на колени, лицом к лицу. Она обмякает в моих руках, ее голова падает мне на плечо. Она пахнет сыростью и потом, но сквозь это пробивается ее личный, сводящий меня с ума запах женщины. Я прижимаю ее к себе, чувствуя, как ее грудь тяжело вздымается, касаясь моей грудной клетки. Между нами только слои одежды, но напряжение в воздухе такое, что его можно резать ножом.

— Мы просто поговорим, доктор, — мой голос становится низким, вибрирующим. — Расскажи мне, о чем ты думала в темноте? Вспоминала своего дохлого жениха? Или ждала, когда дверь открою я?

Я начинаю медленно покачивать бедрами, создавая трение. Через плотную ткань моих брюк я чувствую, как мой член мгновенно откликается на ее близость. Он набухает, наливается свинцовой тяжестью, становясь твердым и горячим. Я чувствую, как он упирается в ее бедро, и Алиса вздрагивает. Она пытается отстраниться, но я держу ее крепко, заставляя чувствовать мою реакцию.

Мы не целуемся. Я не касаюсь ее голой кожи — это было бы слишком милосердно. Я хочу, чтобы она чувствовала меня через барьеры, чтобы ее собственное тело предало ее. Я продолжаю двигаться, плавно и ритмично втираясь в нее. Ткань моих брюк грубо трется о ее джинсы, создавая сухой, шуршащий звук в тишине подвала. Я чувствую, как мой член пульсирует, становясь еще больше, еще требовательнее. Он давит на нее, заявляя свои права, и я вижу, как зрачки Алисы расширяются, затапливая радужку.

— Твое тело не лжет, Алиса, — я шепчу это ей в самые губы, но не касаюсь их. — Ты слаба, ты истощена, но ты возбуждена. Ты чувствуешь, как я хочу тебя? Чувствуешь, как я заполняю все пространство между твоих ног, даже не раздевая тебя?

Я усиливаю нажим. Мои движения становятся более резкими, доминантными. Я буквально вбиваюсь в ее бедра, заставляя ее двигаться в моем ритме. Набухшая плоть под тканью ищет выхода, я чувствую каждый изгиб ее тела, который теперь послушно подстраивается под мои толчки. Это петинг на грани насилия, психологическая ломка, замаскированная под страсть. Я руковожу каждым ее вздохом, каждым микродвижением.

Она издает тихий, прерывистый стон. Ее руки непроизвольно цепляются за мои плечи, пальцы судорожно сжимают ткань моего пиджака. Она ненавидит меня, она боится меня, но ее лишенная ласки и тепла нервная система откликается на этот суррогат близости. Она начинает тереться в ответ — едва заметно, инстинктивно ища облегчения. Я чувствую, как мой член становится до боли твердым, как кровь стучит в ушах. Я доминирую над ней, я контролирую ее возбуждение так же, как контролирую доступ к воде.

— Ты будешь умолять меня об этом, — я продолжаю пытку, не давая ей ни секунды покоя. — Ты будешь просить, чтобы я коснулся тебя без одежды. Чтобы я вошел в тебя и вытравил из твоей памяти все, что было до меня. Сейчас тебе кажется это адом, но скоро… скоро мои руки станут твоим единственным раем.

Я резко останавливаюсь, когда чувствую, что сам нахожусь на грани. Мое дыхание тяжелое, лоб покрыт испариной. Я смотрю на нее — Алиса выглядит окончательно раздавленной. Ее губы приоткрыты, щеки лихорадочно горят, а взгляд затуманен. Она не может прекратить это, у нее нет сил сопротивляться моей одержимости. Она — пластилин в моих руках, и я только что закончил лепить первую деталь ее нового будущего.

Я грубо сбрасываю ее с колен назад, на матрас. Она падает, неловко взмахнув руками, и замирает, глядя на меня снизу вверх. Я встаю, поправляя одежду. Мой член все еще напряжен, напоминая о незавершенности, но это подождет. Главное — зерно посажено.

— Отдыхай, врач, — бросаю я, направляясь к выходу. — Завтра мы повторим. И завтра ты будешь ползти ко мне гораздо быстрее.

Я выхожу из подвала, запирая дверь. В тишине коридора я еще долго слышу ее неровное, прерывистое дыхание. Одержимость — это искусство выдержки. И я собираюсь стать великим мастером.