Глава 9 · Алиса

Слом — это не мгновенный хруст кости. Это долгое, изнурительное гниение воли в темноте, пока единственный голос, который ты слышишь, не начинает казаться истиной. Я сдалась. Когда Ро́ман вошел в подвал на четвертые сутки, я не ждала, пока он прикажет. Я просто уткнулась лбом в его тяжелые ботинки и прохрипела: «Забери меня».

Сейчас я сижу в огромной каменной ванне, наполненной обжигающе горячей водой. Пар застилает зеркала, превращая комнату в призрачный грот. Вода должна приносить облегчение, но я чувствую себя грязной изнутри — так, словно подвальная сырость навсегда въелась в мои легкие. Ро́ман стоит позади меня. Он снял пиджак и закатал рукава рубашки, обнажая мощные предплечья. Его руки, которыми он еще вчера сжимал мое горло, теперь мягко погружаются в мои волосы.

Он намыливает мне голову. Движения его пальцев уверенные, почти нежные, и это пугает меня больше всего. Он массирует кожу головы, вымывая из волос пыль и запах бетона. Я закрываю глаза, и на мгновение мне кажется, что я просто дома, что это просто сон… но хруст пены под его пальцами возвращает меня в реальность. Он — мой хозяин. Он моет свою собственную вещь перед тем, как поставить ее на полку.

Его руки спускаются ниже. Он берет мочалку, густо намыливает ее и начинает водить по моей спине, плечам, груди. Я сижу неподвижно, оцепенев от этого странного сочетания заботы и тотального контроля. Когда его рука опускается под воду, к моим бедрам, я непроизвольно сжимаюсь. Ро́ман не останавливается. Он разводит мои колени в стороны, и его ладонь, скользкая от геля, аккуратно касается плоти между ног. Он просто моет меня. Медленно, тщательно, проникая пальцами в каждую складку моего тела. Я чувствую каждый его миллиметровый сдвиг, чувствую жар его ладони через толщу воды. Мое тело, измученное голодом и холодом, предательски откликается на тепло, посылая по позвоночнику волны нежелательного, постыдного возбуждения. Я ненавижу себя за это, но я не могу пошевелиться. Я — его проект. Его кукла.

— Тише, Алиса, — его голос вибрирует в тумане ванной комнаты. — Я просто смываю с тебя прошлое.

Он помогает мне выйти из воды. Я едва стою на ногах — голова кружится от жара и слабости. Ро́ман берет огромное пушистое полотенце и начинает вытирать меня, промокая каждую каплю так, словно я сделана из тончайшего фарфора. Он сам надевает на меня мягкое термобелье и теплый кашемировый костюм. Каждое движение — это жест абсолютного владения. Он застегивает пуговицы, поправляет воротник, и я чувствую себя ребенком в руках маньяка.

Он ведет меня в мою новую комнату. Она огромная, холодная и пахнет новой мебелью. На столе уже стоит поднос: горячий бульон, хлеб, мясо.

— Ешь. И отдыхай, — бросает он, прежде чем выйти и запереть дверь.

Как только щелкает замок, меня выворачивает. Я едва успеваю добежать до раковины в туалете. Желудок, привыкший к пустоте, протестует против самой мысли о пище. Но я заставляю себя есть. Механически, ложка за ложкой, я впихиваю в себя бульон, понимая, что мне нужны силы, если я хочу выжить. В голове пульсирует одна мысль: бежать.

Дом кажется пустым. Я прислушиваюсь — ни шагов, ни голосов. Дождавшись вечера, я осторожно пробую ручку двери. К моему удивлению, она открыта. Сердце делает кульбит. Неужели он забыл? Или это проверка?

Я выхожу в коридор. Огромный особняк погружен в полумрак. Я иду босиком по мягким коврам, стараясь не шуметь. Моя цель — входная дверь или хотя бы окно на первом этаже. Я спускаюсь по лестнице, и вдруг тишину дома прорезает странный звук. Тяжелый, глухой удар, за которым следует гортанный хрип. Он доносится не из дома, а откуда-то со двора, со стороны гаражного комплекса.

Вместо того чтобы бежать к воротам, я, ведомая каким-то болезненным любопытством и страхом, иду на шум. Я выхожу на задний двор. Холодный воздух бодрит. Свет в гараже горит ярко, двери приоткрыты. Я подхожу ближе, заглядываю в щель и замираю.

В центре гаража, привязанный к металлическому стулу, сидит человек. Его лицо превратилось в кровавое месиво. Ро́ман стоит перед ним. На нем только белая рубашка, забрызганная красными каплями. В его руке — тяжелый разводной ключ.

— Я повторю вопрос, — голос Ро́мана звучит обыденно, почти скучающе. — Кто слил информацию о моем маршруте?

Он бьет. Размашисто, профессионально. Слышен отчетливый хруст ломающихся ребер. Пленный издает захлебывающийся крик, который тут же переходит в бульканье. Кровь брызжет на кафельный пол гаража. Меня накрывает волна тошноты. Я пытаюсь отвернуться, броситься назад в дом, но не успеваю.

— Нравится зрелище, Алиса? — Ро́ман не оборачивается, но я знаю, что он почувствовал мое присутствие.

Он делает шаг назад, хватает меня за руку и рывком втягивает в гараж. Запах бензина, пота и свежей крови ударяет в нос. Я вижу выбитые зубы на полу, вижу, как дергается в конвульсиях человек на стуле. Меня снова рвет. Желчь обжигает горло, я сгибаюсь пополам, но Ро́ман не дает мне упасть.

Он обхватывает мое лицо ладонями, пачкая мои щеки чужой кровью. Его пальцы жестко фиксируют мою голову, заставляя смотреть на избитого человека.

— Смотри, — рычит он мне в самое ухо. — Смотри до конца. Ты — врач, ты привыкла к плоти. Но это — твоя новая реальность. Вот как я решаю проблемы. Вот что случается с теми, кто меня предает.

Он берет плоскогубцы со стола и медленно, с садистским наслаждением, вырывает пленному ноготь. Дикий, нечеловеческий вопль разрывает пространство гаража. Я зажмуриваюсь, но Ро́ман сжимает мои виски так сильно, что перед глазами пляшут искры.

— Глаза! Открой глаза, Алиса! — его голос полон темного восторга. — Ты хотела быть со мной? Это и есть «со мной». Нет никакой чистой операционной. Есть только эта грязь, эта кровь и я. Привыкай. Теперь это твой мир.

Я смотрю, захлебываясь слезами и рвотой. Я вижу, как угасает жизнь в глазах информатора, пока Ро́ман продолжает свою кровавую работу. Каждое движение его рук — это приговор моему прошлому. Слом завершен. Я больше не хирург. Я — свидетель дьявола, прикованная к его безумию кровью и страхом.