Глава 15

Счастливые часов не наблюдают.

Поверьте, раздавленные и униженные их не наблюдают тоже.

Ты просто совершаешь механические движения: дышишь, ходишь, смотришь…

Нет, это не жизнь, это какое-то существование. Совершенно простейшее, на уровне бактерии, бесплатно поглощающей кислород этой планеты.

– Куликова! – зашипела черноглазая татарочка Гуля, дёргая меня за рукав. – Вставай, пока опять шмон не устроили.

Я до сих пор не могла привыкнуть к кислому запаху пота, хлорки и сладости масляных духов, которыми обливались обитатели этого барака. Но здесь было лучше, чем в СИЗО, в котором я торчала почти месяц, ожидая суда.

Мой адвокат-двоечник, недавний выпускник юракадемии, был хмур, неразговорчив, и даже не давал надежду на освобождение под залог. Он не сделал ровным счетом ничего, чтобы помочь, чего не сказать о том полицейском, с места задержания.

Чистяков несколько раз приходил на разговор, просил дать факты, сдать барыгу, у которого мы отоваривались с Рустамом. Но ведь я ничего не знала! Ни разу в жизни и в руках не держала этой гадости, поэтому просто повторяла, что это не моё. А на последней нашей встрече он просто принёс мне пакет со средствами личной гигиены, кульком карамелек и шоколадом.

Помню его взгляд на оглашении приговора. Потухший, грустный и такой раздавленный, будто это его размотал каток судопроизводства, а не меня. Многие смотрели в мою сторону с сочувствием, но сделать ничего не могли. Особо крупная партия была найдена в моей сумке, и я сама это подтвердила. Судья был непреклонен, сух. Отказал в условном, принял запрошенный прокурором срок, отказавшись брать во внимание мою кристально-чистую биографию и характеристику из университета.

Следователи не раз вызывали на допрос Рустама, но тот категорически отказывался, сваливал всё на меня. Дядьки, что вели дело, долго тянули и пытались надавить на Русика, но всему приходит конец.

Меня жалели. И я даже стала к этому привыкать. Это больше не царапало душу, не полосовало самооценку. Я просто принимала подачки: пара домашних пирожков, полотенце, несколько футболок. Казалось, что всё СИЗО скорбит по глупой девчонке, доверившейся в очередной раз. Но я слишком поздно поняла, что это машина… И она уже была запущена перемолоть меня жерновами исправительного наказания.

Суд вообще был театральным действом. Молниеносным промороликом, на кону которого был живой человек. Прямо там на запястьях защёлкнулись браслеты, прямо там, на выходе из зала суда, я в последний раз увидела Рустама.

Он был шальной, возбуждённый. Красные глаза, поджатые губы, он снова что-то шептал, а когда конвой потянул меня к служебному выходу, где уже ожидал автозак, догнал и стал бормотать бессвязные вещи:

«Не мог. Трус. Подлец. Но он тебя спасет, а меня некому. Ты сильная. В мужских же иначе! Меня убьют, непременно убьют… Я чувствую! Он уже идёт за мной! Арина, скажи ему, чтобы оставил меня в покое! Скажи, Куликова! Он не успокоится, пока не сожрет мою душу! Это всё из-за тебя… Он будет мстить. Скажи ему, Куликова. Скажи, что простила меня!»

Гуля вновь толкнула меня, пытаясь разбудить. Вот только не спала я. Каждую ночь тонула в жалости к самой себе и воспоминаниях той жизни, что когда-то была моей.

Поднялась, прогоняя про себя скороговорку, которую нужно было выучить лучше, чем молитву. Фамилия, статья, дата вынесения приговора, дата освобождения – это всё, что интересовало надзирателей.

Слух разрывал гимн, под который нужно было встать, и в длинном бараке вспыхнул противный желтый свет. Здесь не нужны были часы, за тебя решают, во сколько тебе проснуться, сходить в туалет, позавтракать. Ты лишена желаний: нет чувства голода, нет инстинктов заглянуть в холодильник, сходить в душ.

Мы уже вторую неделю находились на изоляции. Хм… Бережет руководство осужденных, беспокоится об их здоровье, вдруг мы заразные? Или наоборот? Они дают нам шанс привыкнуть к режиму? Дрессируют, наблюдают, оценивают.

Стояла в ровной шеренге сонных и заплаканных лиц. Здесь царили трагедия, безысходность, горе. Не было смысла рыдать, жаловаться на судьбу, на несправедливость, ведь мы все были равны. Вот уже здесь – так точно. Единое расписание, единый перечень разрешенных вещей, одно меню. Мы все были в одном адовом котле, пламя под которым разгоралось все сильнее и сильнее.

Перекличка, пересчет, очередь к раковине, чтобы умыться ледяной водой – режим.

Быстрый завтрак перловой кашей, от которой тошнит, и снова пустота.

Провал во времени.

Бестолковые разговоры, знакомства, бесконечные беседы с надзирателями, с психологами. Нам объясняли, что мы стали частью системы, попали в ад режимного предприятия. Нас тренировали отзываться на имя, учили общаться, объясняли порядок проживания. Здесь царил закон. Четкие правила, нерушимые понятия, отойдя от которых, ты тут же отправишься в ШИЗО.

Мне было некому помочь. Я не ждала свидания, не ждала чуда. Наслаждалась свободой, к которой пришла сама. В отличие от СИЗО, где на прогулку выделялся всего час, здесь я могла видеть небо. Оно уже было светлое, чистое, несущее в себе ароматы весны, что окончательно случилась в этом гребаном мире несправедливости.

Последние несколько месяцев оказались фильмом на быстрой перемотке, плёнку постоянно зажевывало, кадры растягивались, уродовались. Казалось, это всё происходит не со мной. В носу стоял запах родной комнаты, ароматы парфюма с туалетного столика, лаванда из гардеробной, но всё это быстро проходило с пробуждением.

– Куликова! Куликова… Куликова…

Моё имя эхом прошлось по плацу после переклички. Я вздрогнула и застыла.

– К психологу! – рявкнула полная надзирательница и громыхнула огромной связкой ключей.

– Иди, Арина, иди, – Гуля подтолкнула меня в спину. – Сегодня распределение по отрядам, не упрямься там, а то засунут в самый ужасный.

И я пошла. Остановилась в метре и залпом выдала то, что от меня ждали:

– Осужденная Куликова, статья 228…

– Пойдем, – женщина так внимательно осмотрела меня с головы до ног, усмехнулась и посмотрела в сторону забора, за которым выстроились начальники отрядов. – Тебя в штабе ждут.

– Меня? Зачем? Мне сказали, психолог.

– Потому что самая молоденькая, наверное, – она хрипло рассмеялась и резко обернулась. – А правда, чего это начальник службы безопасности тобой заинтересовался? Барыга обыкновенная, или я чего-то не знаю? Иерархия нашей системы сложная, Куликова. Помни, что вы сюда не в детский лагерь приехали, сопли и слюни подтирать никто не станет. А если я узнаю, что ты стучишь, то жизнь твоя в ад превратится. Мы поняли друг друга, Куликова?

– Да, – я кивнула и опустила голову. Ответила машинально, хотя способность мыслить уже была мне просто недоступна. Шла по тропинке, вдыхая запах зелёной травы, влажной после дождя почвы. Всё же Весна…

Мы вошли в административное здание. Меня закрыли в небольшом тамбуре, где здоровенные лбы обыскали. Ощущала огромные мужские лапы, так нагло ощупывающие моё тело, пошлые щипки за задницу. Я даже к этому стала привыкать. Расслабилась, понимая, что не могу на это повлиять… Но вдруг тишину помещения разрушил звонкий свист. Охрана шарахнулась, сбиваясь к металлическим дверям КПП, а «надзорка», которая привела меня сюда, подтянулась.

– Юрий Николаевич! – женщина окаменела, набрала полную грудь воздуха и стала рапортовать: – Осуждённая Куликова доставлена…

– Свободна, Левина, – щупленький сухонький мужчина осмотрел меня, потом стрельнул взглядом на охрану, цыкнул, и их ветром сдуло. И как только мы остались одни, за его спиной послышались шаги. Тяжелые, гулкие, отражающиеся от стен, они ударяли меня прямо в грудь, сердце начинало заходиться. А я уже знала их, чувствовала…

– Привет, – Ястреб облокотился о дверной косяк, складывая руки на груди.

Лицо его пылало от гнева, он смотрел сквозь меня, провожая чуть ли не убегающую охрану. Желваки гуляли, лоб покрылся глубокими морщинами от напряжения, а губы в стальные нити превратились.

Он был в бешенстве! Это считывалось даже с расстояния трёх метров. Но взгляд был ровный, без примеси чувств. Просто смотрел, потому что хотел. А мне стыдно было. Я сминала ткань мешковатой юбки на несколько размеров больше, чем следовало, поправляла синий платок и грубый пиджак с нашивкой с именем и фамилией.

И сразу первая встреча вспомнилась. На мне было шикарное платье цвета первой изморози, так красиво переливающееся в свечных бликах. Вот только сейчас он был всё так же красив, а я стояла в казенных истоптанных ботинках и форме, что на четыре размера больше, чем было нужно.

Пыталась увидеть отвращение, брезгливость, всматривалась, искала зацепку, чтобы ухватиться и вытащить всю ненависть наружу. Стоит тут – такой красивый, холеный, душит ароматом горелого кофе и сладостью ванили. Вдыхала, сама того не понимая, пыталась заместить все запахи, к которым стала уже привыкать, чем-то привычным, знакомым.

Боялась закрыть глаза. Пошатывалась. А вдруг закрою, и всё исчезнет?

Вдруг это видение?

Тогда закрой, Арина! Закрой, и не смотри на него…

Но не могла.

Он как маятник, заставлял впадать в гипнотическую кому. Я его совсем не знаю. Совершенно. Но каждую ночь мне снится этот мужчина.

Он странный… Высокий, не сказать, что мощной комплекции, но при этом недосягаемый, всепоглощающий. Его энергетика, как тьма, сжирающая на пути солнечный свет. Эти глубоко посаженные карие глаза, крупный нос, резкая линия челюсти. В нём не было ни капли смазливости, не было того, что принято называть мужской красотой, но в нём было так много силы. И с этим было невозможно спорить.

– Проходи, Куликова, – начальник службы безопасности отошёл на два шага в сторону. А мне было страшно. Ноги двинулись сами, меня просто манило навстречу к нему. Я только разочек вдохну флёр прошлой жизни, и всё! Один разочек…

Шла к нему, не в силах отвести взгляда.

Ястреб тоже сделал шаг, впуская меня в кабинет, а когда я переступила порог, захлопнул за нами дверь. Звук этот был одуряющим, пугающим. Чуть обернулась, осознавая, что мы остались наедине…

А как же правила? Как же их долбанный режим? Что, неужели каждый может просто так прийти и диктовать свои правила, выгоняя начальника из его же кабинета?

– Зачем ты пришёл? Зачем? Чтобы посмеяться? Насладиться иронией судьбы? – упала в кресло и закрыла ладонями лицо. – Так на, смотри!

– Давай сначала по делу, а потом я приму твою прививку яда, – Ястреб закурил и сел в кресло начальника, перебирая на столе разложенные бумаги. – Мне выделили всего час, поэтому слушай меня внимательно, Арина. Я могу оградить тебя от давления администрации, могу спрятать в ШИЗО, но ничего не могу сделать с осужденными, с которыми ты будешь засыпать каждую ночь…

– Они явно приятнее тебя, – не выдержала и выплюнула я порцию дерьма, чтобы не сидел тут такой чистенький и красивый. Пусть пачкается! Пусть страдает так же, как и я!

– А ты до сих пор веришь людям, – неожиданно он рассмеялся.

И этот звук был таким странным… Вибрация пронеслась по стенам, тронула стул и вонзилась в тело, запуская кровь по венам. Он что, умеет смеяться? Ему доступны обычные человеческие чувства?

– Арина, во-первых, здесь ты услышишь миллион слезливых историй о невиновности и жестокости судебной машины. Но ты никогда не услышишь правды.

– А ты скажешь? Да?

– А я всегда говорю правду. Арина, послушай!

– Не буду я тебя слушать! Не буду! – заорала и вскочила на ноги, упираясь руками в столешницу, чтобы не свалиться от бушующего в крови адреналина. Сопротивлялась, как могла. Боялась услышать от него то, чего не хочется. Хоть было и стыдно, но он был прав… Он всегда оказывается прав! – Для чего ты пришёл? Спасти хочешь? Так я здесь только из-за тебя!

– Ты здесь из-за своей доверчивости. Ты принимаешь за правду то, во что хочешь верить, а мир другой. Люди врут, отказываются от любви, подставляют. Что, твой Рустам не доказал тебе это?

– Откуда… Откуда… – огонь внутри вдруг потух, удушая горечью едкого дыма. И вдруг те бредовые слова Рустама оказались такими понятными: «Он идёт за мной. Скажи, что ты меня простила, Куликова! Скажи ему!» – Откуда ты знаешь? Что с Рустамом?

– А я всё знаю, и пора бы к этому привыкнуть. Значит так, подхватить заразу здесь проще простого. У тебя ничего не должно быть общего. Чашка, ложка, медикаменты – только твоё. Никаких – дай докурю, дай допью. Никому не верь, ни с кем не спорь, а если нападают, бей насмерть, чтобы выжить…

– А ты спасёшь, значит. Сделаешь всё, чтобы сломать? – я тоже неожиданно рассмеялась. – Да? Слушай, я даже начинаю сомневаться в твоей роли. Ты спаситель? Или охотник? Или ты сначала загоняешь жертву в капкан, а потом заботливо залечиваешь раны?

– А теперь к главному, – Пётр встал и подошел к зарешеченному окну. Стряхивая пепел в горшок с засыхающим фикусом, закрыл глаза и дышал полной грудью, набираясь спокойствия. Как он дышит этим воздухом? Как ему не противно? Почему не сбежит, ведь такие люди должны быть далеки от всего этого ужаса! – Тебе достаточно одного слова, чтобы я помог.

– И что? Прям отсюда заберешь меня в свой замок? – вскочила и дёрнула косынку.

Ждала его реакции, молчала и терпеливо выжидала, пока он обернётся. Пусть смотрит! Пусть увидит то, что я вынуждена наблюдать в черном от старости зеркале. Серая кожа, впалые щёки, безумие безысходности в глазах и рваная стрижка по мочки ушей.

У меня забрали всё! Волосы, достоинство, уважение к самой себе. Я – зечка, которая скоро, как и все, будет рассказывать про купленный суд, про балбеса адвоката, про несправедливость и невиновность!

И Пётр повернулся. Вот только взгляд его никак не изменился. Его будто ничего и не пугало, как бы я ни старалась. А для чего я это делаю? Чтобы он сбежал? Чтобы потерять единственную связь с реальностью, из которой меня вышвырнули так стремительно?

– Мне один человек сказал, что все врут, – не могла выносить своей обнаженности перед ним. Повязала платок и стала отступать к двери. И с каждым шагом аромат прошлой жизни ослабевал. Я вновь возвращалась во мрак безысходности, куда угодила, убегая от чувств Зверя. – Никому нельзя верить. И тебе я не верю!