Глава 17

Тело было бескровное, слабое. Я еле стояла, подталкиваемая жутким ветром в спину. Покачивалась, как морозная веточка рябины. Хотелось только, чтобы эта перекличка на холоде закончилась, чтобы войти хотя бы в духоту столовки, где пахло осточертевшей перловкой.

Я вновь и вновь проживала день сурка. Одни и те же лица, нерушимые правила, банный день раз в неделю, воскресная каша на молоке и страх… Он преследовал меня по пятам, не ослабляя хватку на шее.

Вздрагивала от шорохов, от громких звуков и смешков. Не слушала бестолковый трёп. Просто существовала, изо дня в день выполняя то, чего от меня так ждут…

– А чё не делимся, Куликова?

Гуля, единственная из тех, с кем меня привезли в колонию, попала со мной в один отряд, поэтому отчаянно пыталась пролезть под кожу, засыпая вопросами. И то, что я молчала, вызывало в ней агрессию. Припухшие карие глаза всё чаще сверкали злостью, а слова всё сильнее били по живому. Она словно нарочно задирала меня, особенно после того, как увидела содержимое передачки.

– Ты оглохла, что ли? Зазналась? Воняешь тут дорогим мылом на весь барак, и сразу нос задрала? – шипела она, косясь на мою тумбу.

– Отвали, Санжапова, – я встала, протискиваясь между кроватями. – Что ты прикапываешься?

– А бесят меня такие папкины дочки, что с грустной миной смотрят на всех свысока. На работу её не определили, в наряд ни разу не ставили. Ты что тут – на особом положении? Почему тебе можно всё? И «надзорка» не пристаёт, и на шмоне твою тумбу толком не осматривают. Но ничего… Ты скоро поймёшь, что все люди равны, особенно здесь, на зоне.

– А я давно это поняла, – сдернула с шеи платок и повязала на голове. – Только ты этого никак не можешь понять. Пристаешь, будто кто-то обязан тебя развлекать историями прошлого.

– Куликова! – послышалось из коридора, после чего раздался звон металлического замка. – К психологу!

– Иди-иди, – рассмеялась Гуля и прошмыгнула в общую комнату, где хрипел телевизор. – Таким чокнутым надо почаще мозг прочищать, может, и корону твою собьют.

Сжалась, чтобы не сорваться на крик. Меня просто убивало всё, что происходит вокруг. Эти смешки, это сообщество, что под влиянием Санжаповой всё чаще стало обращать на меня внимание. И психолог меня раздражал только тем, что ни разу не случился…

Никто не знал, что почти каждый день в кабинете меня ждал ОН…

Каждый день!

Он приходил, как по часам.

С первой нашей встречи не было и дня, чтобы меня не вызвали в штаб. Поводы разные, сопровождение тоже, вот только визитёр мой никак не меняется.

Ястреб то пытается разговорить меня, то просто молчит и курит, смотря в глаза.

Холодный, мощный, сильный. В его взгляде столько льда, что ни одно глобальное потепление не способно пробить эту толщу. Он говорит, задаёт вопросы, а я не слышу.

Разглядываю его, как картину в галерее, пытаясь запомнить каждую черту, сама не понимая, для чего. Его голос превратился в настырную мелодию, что уже никогда не забыть. И правда, рояль… Красивый, пронзительный, за душу трогающий.

Я всё ждала, когда он вскипит? Когда ему надоест слышать мой отказ? Когда взорвётся яростью, ненавистью? Почему в его глазах нет отвращения, жалости? Почему в них столько понимания, сочувствия и готовности и дальше слушать яд моей обиды?

Почему он может пойти домой? Почему спит на хорошем матрасе? Почему ест вкусную еду?

А я? А я вынуждена подшивать юбку, чтобы она не соскальзывала с моей задницы? Почему я вынуждена радоваться его подачкам? Каждый раз надевая дорогое, но простое бельё или шикарные тёплые колготы со срезанным шильдиком бренда, я ощущаю себя купленной?

А быть может, нет во мне этой силы, которой так кичилась и перед Светкой, и перед Рустамом?

Быть может, Лариса права? И такие, как я, не приспособлены к обычной жизни?

И стало так обидно, что на последней с ним встрече я взорвалась.

– Ты сгниешь в тюрьме, – цедил он, даже не стараясь смягчить боль. Полосовал словами, что были острее лезвия. В глазах сверкали одержимость, идея, потребность. Он всеми силами пытался заполучить меня, из кожи вон лез, не гнушаясь самыми жалкими и подлыми методами. И это пугало. Он без тормозов, без стоп-крана, за который можно дёрнуть и остановить эту долбанную карусель! Он будто бессмертный… Безжалостный.

– Я всё равно не буду твоей, Пётр. Не буду… – по щекам катились слёзы. Мне уже не было страшно. Холодное, мрачное здание вдруг стало родным, понятным. Меня не пугали ни камера, запах которой въелся во все рецепторы, ни сокамерницы, чьи голоса стали роднее ветра. Меня страшил только он…

Глаза Петра были черными, как ночь. Въедливыми, острыми, почти стеклянными. Глубоко посаженные, придающие взгляду резкость и звериную опасность. Кажется, он видит меня насквозь. Может распознать фальшь, ложь, игру. Он знал, что я вру…

– Арина, тебе достаточно сказать одно слово, и всё это закончится, – мужчина чуть наклонился и потянул носом. Упивался вонью, затхлостью. Наслаждался. Понимал, что в его руках моя жизнь, как крошечная мушка, и ему достаточно сжать ладонь, чтобы превратить меня в мокрое пятно. – Ты, наверное, думаешь, что это шутки? Нет. Эта тюрьма станет твоим домом на долгие десять лет. А я предлагаю тебе выход.

– Ты предлагаешь сменить один ад на другой. Так чем тюремный ад хуже твоего? Чем? Ты хочешь, чтобы я превратилась в игрушку? Чтобы стала твоей забавой? А я? Каково будет мне ложиться в постель с нелюбимым? С человеком, которого я ненавижу всей душой!

Не знаю, что именно так оцарапало его, то ли «нелюбимый», то ли «ненавижу». Но Ястреб дёрнулся, как от пощечины. Встал, навис надо мной хищником. Видела, что он сдерживается. Чего-чего, а терпения в этом стальном человеке предостаточно.

– Ты сдашься. Я тебе это обещаю…

Это были последние слова. Я была уверена, что он больше не вернётся! Исчезнет, пропадёт, оставляя меня в пропасти жалости к самой себе. Но вот опять я вынуждена идти за конвоиршей, криво усмехающейся моим слезам.

А чего я плачу?

Что он пришел? Что не бросил?

Чёрт, раздвоение личности какое-то!

– А кто ты такая, Куликова? – шепнула начальница отряда, сворачивая с привычной мне тропинки. – Дочь политика? Почему столько шума вокруг? Скажи своему рыцарю, чтобы уже забрал тебя отсюда, а то мне надоело просыпаться с секирой над головой и мыслями: «Не прикокнули ли Куликову этой ночью?».

– Я – осужденная Куликова Арина Дамировна, статья 228, срок девять лет и восемь месяцев…

– Не трудись, твой срок весь штаб как мантру повторяет, – женщина вновь свернула в сторону невысокого барака за забором, где мне ещё не приходилось бывать. – Мало того, что каждый день ходишь в штаб, как по расписанию, так ещё и на длительное свидание разрешение получила. Ты ещё и месяца тут не просидела, Куликова!

Я молчала, потому что не понимала, о чём она говорит. Просто покорно следовала за начальницей отряда, не решаясь задать вопрос. В груди поселилось предчувствие беды…

Сердце завибрировало в ритме ужаса. Ладони вспотели, покрываясь испариной.

Куда меня ведут?

–Я не хочу, – прошептала, замедляя шаг. – Отведите меня обратно!

– Заткнись и иди! – начальница перехватила меня за локоть и буквально втолкнула в здание. Я оказалась в длинном коридоре. Металлическая дверь скрипнула, впуская меня в небольшой и уже привычный тамбур досмотра. Начальница отряда быстро расписалась в каком-то журнале, кивнула мне на прощание и вышла.

– Оружие, режущие, колющие… – завели нудную тему безопасники, осматривая меня, но как-то лениво, явно для проформы. Никто не ощупал задницу, не прошёлся по внутренней стороне бёдер. Скорее в воздухе руками помахали, и вновь скрипнула дверь. – Заходи, Куликова.

В конце коридора моргала желтая лампочка. Запах здесь был странный, наполненный новыми нотками и приправленный отдаленными воспоминаниями о домашней еде. С двух сторон тянулись одинаково облезлые двери, сотни раз перекрашенные из желтого в зелёный и обратно. Прислушивалась, но вокруг была тишина. Лишь тяжелые шаги конвоира по протёртому линолеуму.

Коридор сужался, дверей больше не было, казалось, это тупик, но вдруг вооруженный охранник свернул, останавливаясь у довольно светлой и современной двери без опознавательных знаков. Он дважды стукнул в полотно, а после дернул хромированную ручку. В небольшую щель на меня повеяло ароматом свежесваренного кофе.

– Ястреб…