Глава 20

Как только Пётр ушел, время ускорило бег.

Бродила по комнате, отсчитывая шаги от одного угла в другой. Здесь все пропахло им! Этот приторный аромат табака, кофе и сладости ванили душили меня с той же силой, что и успокаивали. Он оседал на языке, отравлял мысли, вертевшиеся вокруг его персоны даже против моего желания!

И каждый раз, сопротивляясь им, я закрываю глаза, но вместо темноты и спокойствия вижу кадры…

Его поджарую фигуру, чуть вальяжную, но стремительную походку, резкий, почти колющий взгляд и мягкость движений. То, как он поджимает под себя ногу, то, как смотрит на кончик тлеющей сигареты, напряженно размышляя о чём-то, или как растирает переносицу и разминает плечи…

Всё в вереницу кадров, въевшихся в подкорку, превратилось.

И запах… Этот настырный, преследующий меня запах его кожи: терпкий и одновременно сладкий, с примесью жгучего перца, остающегося на кончике языка, дабы никогда его не забыть. Этот мужчина – ожог. Он уже никогда не сотрется из твоей жизни, как бы ты этого ни хотела.

Расстройство психики! Вот что вызывает во мне этот мужчина.

Я его ненавижу! Это чувство настолько сильное, настолько пекучее, что невозможно унять боль, тревогу, поток воспоминаний. Вот его нет, а я чувствую…

Но при всем при этом он единственный, кто находится рядом, несмотря на сопротивление.

Меня мучил вопрос, ответа на который я так и не нашла за сутки пребывания здесь. Почему он ушел? Ведь я видела в его глазах ярость, негодование!

Он не привык, чтобы с ним так разговаривали, так почему же не возразил, не ударил? Ведь он мог. Это ему свойственно намного больше, чем просто уйти, когда цель была так близко.

А ещё…

Почему у меня в душе зудит от странного чувства? Почему мне кажется, что я чего-то не замечаю? Не вижу?

Это, и правда, расстройство психики, раз я начинаю проникаться, думать о чувствах этого зверя, не знающего пощады. Он не знает слова «нет», не принимает отказов, никогда не сдается, контролирует всех и вся. Почему я наделяю его чем-то другим, большим, чем есть на самом деле?

Благодетель? Щедрый? Может вытащить меня из этого ада? Тогда пусть сделает просто так! Не в обмен на мои тело, сердце или душу. Пусть просто ослабит свою стальную хватку и позволит вновь ощутить себя живой и не убогой.

Но теперь-то все кончено. Ястреб остался в прошлом, и больше он уже никогда не вернется. Это во взгляде его прекрасно считывалось. Зачем я ему?

И вот я снова одна, под контролем охраны, надзирателей за высоким забором, с вышками по периметру. Можно гулять, можно радоваться звонкам на волю, найти себе жертву, как делает Настасья, чтобы выпустить пар. Но итог один…

Я – осужденная. И пора быть, как все.

– Куликова! – начальница отряда вошла в комнату и громыхнула своей огромной связкой ключей. Она присвистнула, осмотрев довольно приличную обстановку, жадно шаркнула взглядом по столу, заваленному фруктами, сладостями и изысками. – На выход. Твой отпуск закончился!

Я уже была готова. Машинальным движением повязала платок, в последний раз осмотрела уютную комнату, мягкий диван, телевизор, который я так и не включила. Вышла за «надзоркой», мысленно прощаясь с комфортом, о котором уже успела забыть за эти месяцы безнадеги и тотального внутреннего одиночества.

Вот и не стоило мне обратно в это возвращаться. Не зря же нас учат повторять ту скороговорку. Это не для надзирателей, а для себя самой, чтобы раз и навсегда запомнить, что Куликова – это просто осужденная по статье 228, на срок девять лет и восемь, мать его, месяцев…

Никогда не пила, не курила, не пробовала травку ради веселья. Я не прогуливала школу, участвовала во всех активностях, читала запоем, чтобы наполниться разнообразием чужого опыта, переложенного в слова художественной литературы. Но даже в самом завиральном романе никогда не встречалось большего невезения, или даже злого рока, чем тот, что стал моим спутником.

Отец был прав. Он с самого детства говорил, что я – бедовая. Что если что-то и может случиться, то оно произойдёт именно со мной.

– Арина, – Настасья перехватила меня у входа. Женщина курила у дальней скамейки, нервно сбрасывая пепел в урну, и прижимала к груди объёмный пакет. Она почти не касалась губами сигареты, постоянно оборачивалась, нервно хихикала и подёргивала бровью.

– Настасья Павловна? Что случилось? – я кивнула своему конвоиру и вошла на территорию, где можно было вкусить пробник свободы, вслушиваясь в лязг замка за спиной.

– Меня отпускают, Арина. Вот, жду, когда вызовут, чтобы торжественно получить и справку об освобождении и наставление от психолога, – женщина рывком приобняла меня, прижала к себе. – А ты не грусти, Арин. Я знаю, что скоро и у тебя все будет хорошо. Поверь, чуйка у меня на такие вещи.

– Настя, перестань, – я зажмурилась, не позволяя омрачить её радость слезами. Мне будет очень её не хватать.

Прикипела всем сердцем. Я буду всегда помнить наши разговоры. Не те, что по душам и с обязательным вываливанием секретов, а такие объемные, наполненные тоской по книгам, фильмам, прогулкам по лесу после дождя.

Мы только однажды затронули тему ареста, тогда Настасья и рассказала, что когда-то работала в банке, была замужем за сыном его владельца и была счастлива, пока семейка не решила спастись, обвинив её в махинациях.

Наверное, поэтому она понимающе кивала, когда я рассказывала про своё позорное задержание, про мою сумку, что странно сжимал в руках Рустам. Ей всё это было знакомо.

И вот сейчас, глядя в её сверкающие счастьем глаза, я осознала, что как раньше уже ничего не будет. Эта комната, пропахшая хлоркой, эти скрипучие кровати, капающий кран в туалете и ледяная сколовшаяся плитка под ногами… Все эти люди, надзиратели, правила, режим и оковы системы – это и есть моё будущее.

– Ты думаешь, мне стоило согласиться? Да? – прошептала, сжимая её тонкие пальцы. Я никогда не вдавалась в подробности, никогда не изливала ей душу, не рыдала на её плече, но Настасья слишком умная женщина, чтобы не понять, куда я уходила каждый божий день.

– Я думаю, что только человек, познавший суть тюрьмы, знает цену свободы. И не мне решать, сколько стоит твоя свобода, Арина. Но и осуждать не стану, потому что если бы мне предложили забыть эти двенадцать лет здесь, то я с готовностью нырнула бы в неизвестность не для того, чтобы жрать красную икру, а чтобы не потерять ни минуты…

– Но он мёртв, – выдала я то, что всё это время крутилось на языке. Ястреб… Смотря на него, ты видишь только оболочку, сухость, жесткость. Ты не чувствуешь тепла, души, света или сердца. Ты упираешься в ледяной бетон, понимая, что выхода у тебя всего два: разбиться или уйти…

– Только феникс поймёт феникса, Арин. Только сгоревший заживо увидит боль другого. Подумай об этом.

– Климова, на выход. Или задержаться решила? – гаркнула «надзорка» в последний для Настасьи раз, и та возликовала. Схватила пакет, обняла меня крепко, быстро поцеловала и убежала, сдирая на ходу платок, который было запрещено снимать вне барака. Мы были меченными. Все до единой…

Только феникс поймёт феникса…

Эти слова преследовали меня весь день.

Звучали в ушах как напутствие, как то, что нельзя забыть.

Я пока не понимала, что именно зацепило меня в этих словах, но они определённо отзывались в моей душе.

– Что, Куликова, сгинула твоя защитница? – Гуля стояла у курилки и покручивала сигаретку в тёмном фильтре.

По спине пробежали мураши… Мне и вопросов задавать не нужно было, чтобы понять, откуда они у неё! Кое-как поборов в себе желание броситься к своей тумбе, чтобы проверить вещи, я постаралась улыбнуться.

Она провоцирует, ждёт, когда отвечу. Только для чего ей это всё?

– Что, схаваешь? – хохотала Гуля мне в спину. – Об тебя все ноги вытирают, а ты продолжаешь дерьмо жрать с лопаты. Терпила, блядь! Святоша! Никого не осуждает, прощает!

– Отвали, Санжапова! Мне твоё дерьмо не нужно, у меня и своего хватает.

Рванула в комнату со скоростью света. Не смотрела по сторонам, не думала, даже в тумбу толком не заглянула, лишь схватила банный набор вещей, потому что четверг.

Приветствовала девчонок, с кем ещё не виделась после возвращения, взметнула по лестнице в сторону душа и встала в очередь, пытаясь унять сердце.

Голова кружилась, пальцами упиралась в стену, держа равновесие. Никто не увидит… Больше никто не увидит, как мне плохо, больно и одиноко! Никто и никогда!

– Что ты молчишь… – шепот Гули раздался за спиной. – Не жадная, да? Тебе ёбарь ещё привезёт? Тогда пусть и мыльце захватит, мы все хотим вонять сладостью богатой жизни, так что поделиться придётся. Ну как придётся… Уже пришлось. Здесь нет секретов, богатая избалованная сучка, всё мы про тебя знаем!

– Да не подавись, Санжапова, – зубы скрипели от злости. Давила в себе это нарывающее чувство, чтобы самой не захлебнуться. – Ты только не ешь его, от твоей гнилости просто мыло не спасёт.

– Что ты сказала? – захрипела она, упираясь мне в спину так, что я чувствовала бешеное биение её сердца. И ещё что-то… От неё просто разило… страхом, сомнением? – Не стой у меня на пути!

– Тогда отойди. Ведь всё просто Гуля, правда? Проходи мимо, и никто тебя даже не тронет.

– Подстилка! – рявкнула она и так смачно харкнула прямо на пол в сантиметре от моей ноги.

Внутри всё сжалось. Приступ тошноты, отвращения.

Мне никогда не приходилось сталкиваться с подобным. А вот сейчас пришлось. Она пыталась меня унизить, а я не сопротивлялась, потому что не знала как. Не умела. Не приходилось мне никогда защищать свою территорию только потому, что никто и не посягал ни на свободу, ни на безопасность.

– Что за шум! – громыхнул голос старшей по отряду, и гул очереди вмиг стих. Все вытянулись в ровную шеренгу, делая машинальный шаг вперёд по мере освобождения кабинок душевых комнат.

Предчувствие плохого душило меня. Ощущала его на физическом уровне. И никто уже не сможет убедить меня в играх разума.

Вшагнула под упругие струи душа и позволила слезам смешаться с ржавой водой из лейки. Одновременно мыла и волосы, и тело, а потом быстро простирнула бельё.

Движения были уже отточенными. Это месяц назад я рыдала, вспоминая свою розовую ванну, заполненную ароматными свечами и солями.

Пустое всё это.

Человек сначала ко всему приспосабливается, а потом привыкает. И я привыкну. Научусь и давать отпор, и строчить карманы на генеральские кители, и не обращать внимания на тучу обиженных жизнью женщин, что так отчаянно пытаются выслужиться, чтобы получить условно-досрочное. Со всем справлюсь…

И это было моей ошибкой.

Судьба каждый раз воспринимала мою решимость как вызов. И в этот раз я снова поплатилась за свои мысли.