Глава 21

Грела руки о чашку с горячим чаем. Смотрела в мутное окно, выходящее на плац, как бурлят от разродившегося ливня лужи. Вдохнула сладость мяты и улыбнулась Кате Лукиной, щедро поделившейся со мной посылкой из дома.

– Мама сама собирает. Это Иван-чай, мелиса и чабрец, – молоденькая блондинка поправляла на голове тюрбан из полотенца и смущенно опускала глаза. – Она у меня помешанная на всем правильном.

Катя опустила взгляд и замолчала. Слова тут лишние, мы обе понимаем всю иронию судьбы. Правильные мамы, заветы морали, с которыми засыпали с детства, нравоучительные сказки – это не гарантия, что любимая дочь не угодит в это зарешеченное «исправительное заведение».

Сквозь сизый пар своей чашки наблюдала за снующими туда-сюда «товарищами по несчастью». Во время вечерней суеты это место даже не напоминало колонию, скорее общагу, барак, вроде того, где жила Света. Но ад наступал с командой «отбой». Все замолкали и тонули в темных мыслях. Ночью как никогда хотелось домой. Жалость ложилась на грудь неподъемной плитой, придавливала тебя к панцирной кровати, обездвиживала, мешала дышать, думать. Все мысли превращались в иголки, вонзающиеся в самое сердце.

Мне так хотелось понять, когда Ястреб врёт. Ведь ни одна мышца не дёрнулась, когда он сказал про Свету! А если… А если он прав? Если она сама…

И меня вновь захлестнула злость! Вспоминала её, счастливую и чрезмерно воодушевлённую, когда она крутилась перед зеркалом, примеряя обновки. Не очень она похожа была на ту, кого принудили к чему-то ужасному. Чёрт!

Мне было невыносимо!

Эти навязчивые мысли постоянно крутились в голове. Вдруг страшно стало, что Пётр прав, и я оказалась заложницей игры, которую сама и придумала. Ну ладно, Светка, но Рустам?

Ястреб не мог знать, что я сорвусь к дяде Андрею, не мог он и знать того, что сяду в машину Рустама. Да и про подлость друга… Про неё не знала даже я!

– Посторонись, что встали в пороге? – бригадирша толкнула нас с Катей и нырнула в холодильник, попутно осматривая каждый подписанный пакет, на случай если что-то плохо лежит. Вечно голодные, вечно злые и морально раздавленные. Даже в глазах тех, кто храбрился, был нарочито весел, читалась боль.

А от того, что я вроде научилась приспосабливаться ко всему этому, становилось ещё тяжелее.

Украдкой наблюдала за суетливой толпой. В дальнем углу зала собралась компания, перебирающая по сотому кругу детские фото своих отпрысков, часть которых наверняка уже давно выросла, остальные тупо пялились в ящик, смирившись с неизбежностью. Этакая женская общага, отягощённая преступлениями, в которых никто не сознается. Ан нет… Только баба Зося честно призналась, что лупанула своего соседа сковородкой по темечку, когда тот ночью пытался стырить её велик. Ей скрывать было нечего. А вот остальные, как и говорил Ястреб, попали сюда совершенно случайно.

– Очень вкусно, Катя. Спасибо, – я открыла холодильник, достала пакет с последней передачкой и вложила ей в руку целую коробку сушеного манго. – Это тебе.

– Арина! – охнула она, и её пальцы затряслись. – Но я не могу это взять…

– Почему? – я усмехнулась и подтолкнула коробку. – Руки есть? Рот, вроде, тоже. Жуй. Их и так уже вытаскали из холодильника, а так хотя бы ты съешь.

– Ты такая странная, Куликова, – рассмеялась Катя, запихивая в рот сладость. – Сторонишься всех, глаза пустые, а нутро доброе.

– За это и расплачиваюсь сейчас.

– Женщин ненавидят за силу и наказывают за доброту и слабость, – девчонка быстро спрятала перепавший десерт в свой пакет с дарами «с воли» и улыбнулась. – А знаешь, что самое забавное? Нет никого, кто ненавидит женщину за силу больше, чем другая женщина.

– Мудро, – выдавила улыбку, стараясь не забивать и без того гудящую голову. За трое суток отвыкла я и от толпы, и от шума. Никогда бы не подумала, что буду вспоминать ту комнату, где чувствовала себя в полной безопасности.

Я допила чай, как раз когда небольшое помещение кухни заполнилось людьми. Здесь был необходимый минимум, чтобы приготовить купленное в местном магазине или то, что прислали родственники, но вот только души в нём не было, лишь прикрученные на толстую цепь тупые ножи.

По вечерам это было место силы. Девчонки делились вкусняшками, пили крепкий чай, травили друг друга тоскливыми воспоминаниями или жаловались на скупые письма из дома. А я уже не могла этого выносить. Всемирная скорбь по жизни, которую уже не вернуть. Только строить заново.

Прошла в спальню, на миг притормозив у приоткрытой двери. Странно… Свет не горит, хотя скоро отбой. Заглянула в комнату отдыха, где все сидели в несколько рядов и пялились в рябь старого телевизора, нервно посматривая на электронные часы, ожидая убийственного «отбой».

А я не любила компании, поэтому и толкнула дверь. Десять минут осталось, зато тумбу проверю, что там ещё стырила Гуля.

И в этот момент мне на шею легла холодная рука, сжала, чтобы орать не вздумала. Ледяные, насквозь пропахшие табаком пальцы, и горячее дыхание в шею.

– Ну что, сука богатенькая, добазарилась? Ты сейчас у меня за всё ответишь…

Я брыкалась, пыталась оттолкнуть эту дуру от себя, но не могла. Хотелось заорать, вот только шум телевизора будто специально стал громким, оглушающим. Сговорились…

Смотрела на тусклые фонари в окне, успокаивала саму себя, потому что осознание, что я всё могу, стало таким явным, сильным, вибрирующим где-то под сердцем.

Со всей дури ударила ногой по щиколотке ополоумевшей Гули. Девушка была ниже меня почти на голову, ей было неудобно удерживать меня, а когда та инстинктивно приподняла ногу, то и вовсе ослабила хват. Этим я и воспользовалась, отпрыгивая от неё на максимальное расстояние.

– Тебе что от меня нужно? Что? – хрипела я, растирая горло, чтобы вернуть голос.

– Мне нужны мои дети, мои годы жизни, хороший адвокат и квартира. Знаешь, где я жила, пока ты на перине спала и с золотой ложки жрала икру черную? В подвале магазина, где работала и кассиром, и охранником, и уборщицей. Муженёк мой со своей мамашей просто выгнали нас из дома, как приживал и квартирантов, зная, что некуда мне идти больше. Мы с мальчишками моими ютились на деревянной лежанке, а по ночам вместо сказок слушали, как скребутся крысы…

Смотрела на обезумевшую Гулю и не могла пошевелиться. Не рассказ её меня тронул… Нет. А суть. А я тут при чём? Мы из разных городов, я даже неосознанно, нечаянно не могла иметь никакого отношения к её бедам!

А ещё взгляд… Её крошечные карие глаза сверкали каким-то странным, животным блеском. Она словно всё для себя решила.

– Помогите! – завопила внезапно вошедшая Катя и ударила по выключателю, заливая желтым светом длинную спальню с идеально заправленными кроватями.

– Сука! – Гуля рванула ко мне, цепляясь за волосы.

Во мне что-то сломалось… Я стояла и не сопротивлялась, наблюдая, как вдалеке коридора на нас идет орущая толпа. Не двигалась, не касалась её. Отрубила все чувства, инстинкты, задыхалась, хрипела, но не боролась. Внутри что-то орало: «Не шевелись!»

– Санжапова, отпусти её! – не унималась Катерина, вопя нарочно громко, чтобы привлечь охрану. И вот уже замки металлических решёток звякают где-то очень далеко.

– Я всё равно сделаю то, что должна! Прости… – зашептала Гуля, а на глазах у неё выступили слёзы. Я как-то слишком поздно увидела нож в её ладони. Сердце биться перестало. Не дышала, наблюдая за замедлившейся картинкой. Меня не успеют спасти… Не успеют… Взмах руки, и нож вонзается в тело, окропляя выкрашенной рыжей краской пол.

Вот только я не чувствую боли, лишь наблюдаю, как оседает Гуля.

– Куликова, ты что наделала? – взвыла бригадирша, подхватывая Санжапову на руки. – Это она! Куликова ударила её, я всё видела! – Валентина, невысокая коротко стриженная, с огромными прорехами вместо зубов, вопила душераздирающим криком. Тыкала в меня пальцем, а потом рывком вытащила из живота Гули нож и попыталась вложить мне в руку, но я отшатнулась. – Ты ей за сигареты отомстила, что ли? Сука ты, Куликова… Это ты! Ты ударила Гулю! Бабы, я всё своими глазами видела!

Всё в улей превратилось. Крики, визг, плач… И лишь издалека слышалось:

«Это не Арина… Гуля сама…»

– Разойтись!!!!

Я рухнула на пол, рассматривая свой халат, забрызганный чужой кровью. Не могла сделать вдох, хрипела, а воздух комом встал в горле.

Меня осматривали, скручивали руки, что-то говорили, спрашивали, но я не видела. Лишь бледное лицо Гули с застывшей на губах улыбкой, с которой она выдавила последнее: «Прости».

– В ШИЗО её! – завопила начальница отряда и схватила меня за шкирку. Заломила мои руки, прижала к себе и рванула сквозь толпу охраны и врачей в белых халатах. Мне в спину смотрели испуганные девчонки, кто-то злорадствовал, кто-то рыдал, и лишь Катя Лукина смело кричала о моей невиновности.

– Куликова, ты дура! – начальница вытолкнула меня, полураздетую, на улицу. Не чувствовала ни ветра, ни холода, шла по лужам в тапочках, слушала вой собак, следила за мощным лучом, отражающимся на мокром асфальте плаца. —Ты же себя урыла! Закопала! Тебе ещё десятку накинут, ты же сгниёшь здесь!

Её слова лупили меня по живому, которое вмиг отмирало. Начальница толкнула меня в крошечную темную камеру, но дверь сразу не закрыла. Тяжело дышала, осматривалась по сторонам и тихо скулила.

– Дура… Ну зачем ты с ней связалась?

– Я ничего не делала! Слышите? Она напала на меня! Она! Гуля сама воткнула в себя нож…

– А десятки человек из барака докажут, что делала! Ты молоденькая дура, до сих пор не осознавшая, куда попала. Какого чёрта ты на мою голову свалилась?

Я скатилась по холодной стене прямо на пол, отчаянно оттирала кровь, вот только делала ещё хуже…

– Я ничего не делала…. Она сама!

– Так и наркотики не твои были, – вдруг голос начальницы перестал быть звонким, как металл. Она обмякла, уронила голову себе на руку и зашипела. – Ты угробила себя. Это конец, Куликова, тебе не позволят отсидеть в этой относительно мирной колонии. Ну что, поздравляю, готовься к этапу.

Она права. И наркотики были не мои, и Санжапову я не трогала! Я ж стояла, как истукан, инстинктивно понимая, что нельзя с ней связываться! Только кто слушать станет зечку, загремевшую за дурь? Никто…

– Позвоните ему… Позвоните… Я на всё согласна…