Глава 57

Была ли я напугана?

Наверное…

Вот только тело, мозг и прочие органы работали в автономном режиме.

Стук, трель звонка, бесконечные разговоры по телефону, попытки убедить меня открыть дверь – стали рутиной. Привычкой, на которую уже просто перестала обращать внимание. Дверной звонок я отключила почти сразу, когда поняла, что не открою никому, кроме Ястреба.

Вот не открою, и всё!

И безразлично мне было то, что срок его освобождения неизвестен никому.

После той ночи я слово себе дала, что никто не заставит меня нервничать, переживать и бояться. НИКТО! Я просто отправилась в спальню, закрылась и, укрывшись двумя одеялами с головой, легла спать.

Отдаленно слышала какую-то возню на лестничной площадке, но квартира меня словно убаюкивала, берегла от тревоги и того, что можно увидеть в монитор. И я поддалась. Какой смысл смотреть, если ни одна живая душа больше не войдёт в мою квартиру? Вот и правильно, никакого…

Шли дни, а Степан поселился за дверью квартиры, уже перестав пытаться убедить меня, что всё под контролем. Мы просто созванивались, говорили о ерунде какой-то.

А ещё я иногда просила выйти из тамбура, а потом, быстро открыв дверь, выставляла на пробу очередное кулинарное творение. Так мы и обедали. Я в квартире, а Лара, Настасья и Зайцев – на новеньком диване.

Тамбур лестничной площадки вообще превратился в какую-то комфортабельную комнату вроде приемной, где можно и кофе попить, и пообедать, и поговорить через динамик домофона.

Но если мыслить здраво, то больше это походило на палату психлечебницы. Где я – опасная чокнутая, а они – бедные родственники, не теряющие надежды, что мое обострение – сезонное. И лишь Зайцев понимал природу этой осторожности.

Не задавала вопросов, что произошло, почему вдруг Николай, вопреки всем указаниям, пытался отвезти меня куда-то, а Степа даже не пытался объясниться. Мы просто приняли мою реальность, просто жили, создавая иллюзию правильности.

Сон не шел… Просто болталась в невесомости своих мыслей. Просто парила где-то над землей, наблюдая картинку реальности, сомкнувшуюся на этой квартире. Перекатывалась по кровати, то куталась в одеяло, то скидывала его, пытаясь отдышаться…

Дрёма утягивала меня на дно, а после вновь возвращала тревожным биением сердца. И так по кругу.

Психанула и бросилась в душ. Врубила горячую воду, встала под упругие струи, надеясь, что так полегчает, что отпустит… Но нет! Сердце словно привыкло кататься на американских горках, лишая возможности уснуть.

И сегодня это чувствовалось особенно ярко. Села на бортик ванны, включила все краны на максимум, заполняя помещение паром. Хихикала, представляя, что снова в детстве, снова меня мамочка лечит, заставляя дышать над картошкой. И так хорошо стало…

Мне не хватало отца. Да, пусть он был не всегда прав, не всегда действовал во имя интересов дочерей, но он был рядом. Оплотом, связующим звеном с прошлым, напоминанием, что у меня было детство, в котором я была счастлива. Но теперь кроме моего ребенка у меня ничего не было: прошлое рассыпалось, настоящее заперто в четырех стенах, а будущее читалось слишком размыто.

А ещё я безусловно верила Ястребу. Во мне не было сомнения, что этот мужчина сдержит своё слово. И это единственное, во что я верила…

И снова эти мысли о нём. Инстинктивно бросилась в спальню, чтобы проверить телефон. Но экран был пуст, ни одного уведомления, лишь электронное письмо с напоминанием о завтрашнем торжестве Давида Ермолова.

И вдруг тело стало стальным, чужим, холодным…

На физическом уровне ощущала чье-то присутствие, тяжелое дыхание, убийственную энергетику!

На негнущихся ногах вышла в коридор, осматривая квартиру в распахнутых дверях. Но пусто было! Окна закрыты, тюль не выдает ни малейшего движения воздуха, не было ни тени, ни звука.

Я была одна и не одна одновременно.

Ноги сами несли меня к холлу. Застыла у дверей, долго размышляя, прежде чем ткнуть в сенсор монитора. А когда экран вспыхнул, я заскулила…

В тамбуре стоял ОН!

Мой зверь, мой защитник, моя опора. Пугающая мощная скала. На миг кажется, что он забирает весь свет, всё добро и ощущение радости. Но чуть присмотревшись, начинаешь замечать мудрость в его глазах, бурлящую жизнь и смелость… Его желания конкретны, оттого и достижимы. Пётр видит то, что не замечают многие…

Так он заметил пухлую девчонку в толпе богатых сучек, так он и определился, что вся его любовь будет принадлежать только ей.

С жадностью рассматривала знакомую фигуру, пытаясь поверить, что не сон… Но это был Пётр! Хоть он и знатно исхудал, все равно заполнял собой все свободное пространство.

Пётр нависал над Зайцевым, словно пытался уничтожить его одним взглядом. Поза его была статична, но и Степан не уступал в решимости. Они противостояли друг другу в равной схватке… А мне стало ясно, что ещё мгновение, и я снова стану причиной чего-то плохого.

Пальцы не слушались, щелкая первым замком… Второй дался легче, быстрее, а когда открыла последнюю, дверь распахнулась сама. В широкий проём влетела тень, полная бурлящей энергии, смертоносной, удушающей.

Было темно, но не страшно…

Протянула руку, упираясь в мощную грудь Ястреба. Сжала футболку, пронзая ногтями хлопковую ткань, нарочно царапая его кожу, чтобы почувствовал, как было больно МНЕ!

И это оказалось началом конца!

– Арина… – хриплый выдох и взрыв.

Рванула к нему на руки, буквально срывая одежду. Дышала, вдыхала, упивалась и пыталась насытиться его запахом, словно в любую секунду нас снова могли разлучить. Он будто и не был в пыльной камере, пах, как всегда, свежестью леса, горечью кофе и терпким алкоголем.

Пётр содрал с меня халат, губами собирая с кожи капли воды после душа. Сжимал в кулаке волосы, заставляя выгнуться, чтобы свободно оставлять ожоги своих поцелуев.

Меня вспарывали, потрошили, отделяя липкий страх от дремлющих чувств.

И все в тайфун превратилось.

Петр сдерживался из последних сил, но и этого было недостаточно.

Наше дыхание залпом встречных выстрелов обжигало. Цеплялась за него, льнула, вбирая тепло, по которому так скучала… Ждала поцелуя. Мощного, страстного, как мог только он. Сделать хорошо, чтобы вся боль и страх превратились в пепел. Но Ястреб словно застыл, в ледяную скульптуру превратился, наслаждаясь мной.

Чуть покачивал головой, втягивал носом аромат, так по-звериному, яростно, неистово. В глаза смотрел. Сам поверить не мог…

И я осмелела, цапнула зубами его подбородок, да так, чтобы больно сделать! Чтобы заставить очнуться, заставить полюбить меня, как тогда… Кончиком языка прошлась по отросшей щетине, пока не коснулась теплых губ.

Ястреба будто молнией шандарахнуло! Затрясся, пропуская через себя этот заряд, испивал до последнего и только тогда стиснул в объятиях.

Он оттолкнулся от двери, повалил на пол, помогая скинуть одежду. И лишь когда нас ничего не разделяло, обрушился на меня глубоким, жарким поцелуем.

Будто впервые, будто сумел забыть за эти месяцы!

Его руки были повсюду. Он оглаживал, повторял изгибы силуэта, сминал кожу, языком ласкал грудь.

Моё тело превратилось в игольницу, наполненную раскаленным металлом. Каждое движение эхом бродило по венам, бурля вместе с кровью, в которой кроме страсти ничего и не было…

Мы были отравлены друг другом навсегда.

– Петя, – захныкала, выгибаясь, потому что не было сил выносить все это. Льнула к нему, не отпускала рук, прижималась, кружа бедрами, как распутница, потому что сейчас только полное единение могло убедить меня в реальности происходящего.

– Черт, что ты со мной делаешь? Что? – взревел он, а после сжал мои руки и вытянул над головой, растягивая меня в струну… В крепкую тетиву, готовую к выстрелу.

– Мой зверь… Мой! – заорала я, когда он сделал первый толчок.

Я больше не могла мыслить, дышать двигаться… Превратилась в куклу, способную лишь впитывать его любовь. Да, своеобразную, да, грубую, но зато искреннюю. Честную.

Пётр прижимал меня к полу, чтобы ощутила его всем телом. Целовал, покусывал и согревал дыханием. Каждый его толчок был немного болезненным, новым по ощущениям, иным, не таким, как в первый раз. В них были томность, чувственность, жар. Меня словно плавили на углях, ожидая взрыва петарды.

Он отпустил мои руки, сжал колени, толчки становились быстрыми, сильными, утягивающими на дно… Там было темно, но так уютно, все кружилось, вертелось…

Тусклая подсветка лишь дразнила меня, едва освещая его лицо. Но глаза… Их невозможно было скрыть. Они сверкали ярче прожектора, с губ срывался звериный хрип, ярость которого оглушала.

И я взорвалась…

Все мышцы стали каменными, зрение расфокусировалось, пропал слух. Я словно взмыла в небо, наблюдая за полетом сгорающих комет.

Красиво, да.

Но неизбежно смертельно!

– Я люблю тебя, – прошептал мой Зверь, содрогаясь в последних спазмах удовольствия, а после снова рухнул, сгребая в крепкие объятия, вот только перекатился, укладывая, как ребенка, себе на грудь.

Слёзы хлынули градом. Прижималась, целовала, пыталась надышаться, поверить, что не сплю!

Любит…

А я думала, что звери не умеют любить. Думала, ими движут инстинкты: отвоевать, защитить, спрятать.

Но в его глазах я видела эту любовь. Она настоящая, всепоглощающая, бестелая. От неё не помогут антибиотики – твоё тело уже отравлено, душа порабощена, а сердце давно покоится в его сильных руках.

– И я… Люблю тебя, – скулила, целовала его лицо, царапалась о щетину, не могла насытиться, прекратить. Наверное, ему противен этот приступ моей нежности, ему все это не надо!

Но Пётр сжал мое лицо в своих ладонях и стал повторять поцелуи, смывая соленые слезы со щек.

Внутри меня распирало тайной… Хотелось рассказать, чтобы иметь возможность просто радоваться!

– Петь, я… Мы… – подбирала слова, смотря ему в глаза, где вдруг муть всех океанов поднялась. Тревога морских волн взметнулась на поверхность, Пётр замер, следя за безмолвным шевелением моих губ. Звука не было, но он всё понял.

Взвыл раненым зверем, вскочил, удерживая меня на руках, как нечто самое ценное, хрупкое, важное. Прижал, а после отстранился.

– Я беременна, – всхлипнула и прижалась губами.

– Арина…

Ястреб рванул в гостиную, уложил меня на диван, а сам встал на колени. Горячие ладони вновь заскользили по моему телу, застывая на животе. Именно там билось крошечное сердечко нашей любви…