18

Кукла. Россия. 2001 год.

Я не спала. Смотрела в потолок. Блики от воды, преломляясь через стекло иллюминатора, причудливо мелькали и переливались вверху, создавая неприхотливые узоры.

Так паршиво мне ещё не было никогда, за всю мою жизнь. Короткую, но такую проклятую, хоть волком вой. В горле застрял не комок, а свинцовая гиря, она давила на голосовые связки, сдавливая рыдания, которые клокотали внутри, не смея вырваться наружу.

Да, я знала, что трахаться с совершенно безразличным тебе объектом противно, знала, что мне придётся не раз на это пойти и при том добровольно, но внутри было чувство, что меня изнасиловали. Отымели по полной, отодрали как грязную шавку. Потом…со мной это случится и не раз, и не два, а сейчас — это был шок. Эдакий ледяной, кровавый душ, и кровью я обливалась изнутри, а не снаружи. Нет, я отыграла свою роль безупречно, и мой партнёр был самым нежным, трепетным любовником из всех кто будет в моей жизни после него, только никогда я больше не почувствую себя так грязно, как этой ночью, когда мой законный муж впервые взял меня.

Меня тошнило, а я гладила его по спине и целовала мягкие губы, меня скручивало в узел от дикого желания вырваться, заорать, зарыдать. А я подыгрывала, и нежно постанывала. Скромная Машенька должна показывать насколько она чиста и неопытна. Это был ад. Мой самый первый круг, потом их будет бесконечное множество, но этот первый я не забуду никогда. Нет, я не могла ненавидеть Алексея Николаевича, я ненавидела себя и жизнь свою проклятую, работу бл***ую, Лёшу с его Лошадью, а больше всех Макара, который сделал из меня шлюху. Да, дорогую, бесценную, но все же шлюху. Я — грязь. Бессловесное тело, созданное привлекать самцов, ловить в свои сети похотливых моральных уродов и извращенцев, чтобы скинуть их в бездну мрака. Отправить в ад. Прямиком в преисподнюю, где Макар, как сам дьявол, будет жарить их на медленном костре, получая от них нужную информацию.

Рука моего мужа крепко сжимала меня за талию. Он спал. Умиротворённый, уставший, довольный, а мне хотелось блевать. Бежать в туалет и, засунув два пальца в рот, блевать в белоснежный унитаз, а потом долго стоять под душем и драить себя мочалкой до крови, до мяса, до костей. Я туда уже раз пять сходила. Но ведь душу не отмоешь и совесть не отстираешь. Они настолько замараны во лжи и лицемерии, что никогда ее уже не отбелить, только смириться — пусть чернеет. Пути назад нет. Я по уши в этом дерьме.

Встала с постели, бросила взгляд на мужа — спит. Я искренне надеялась, что его сексуальные аппетиты окажутся довольно неприхотливыми иначе долго я не выдержу. Это все равно что спать с собственным отцом, потому что кроме уважения и привязанности я ничего к нему не чувствовала, а собственная ложь, отвращение к нему и к себе сводили с ума и выворачивали наизнанку. Наверное, лучше когда насилуют, по настоящему, чем так.

Закутавшись в халат и набросив на плечи пальто, я прихватила пачку сигарет и вышла на палубу. Я больше не могла лежать в той проклятой каюте и смотреть в потолок.

Облокотилась на поручни и посмотрела вдаль на чёрную воду. Я всегда любила море, обожала бездну. Знай меня мой муж намного лучше, он бы сразу раскусил мою ложь насчёт морской болезни. Я обожала воду и плавала лучше любого пловца перворазрядника.

Кончик сигареты освещал мои пальцы и гладкий блеск обручального кольца. Бутафория, как и вся моя жизнь. Потом, вспоминая эти дни, я буду искренне завидовать сама себе. Я ещё умела чувствовать, у меня были эмоции. Я еще не стала мёртвой внутри.

* * *

— Перестань…

Я насторожилась, повернула голову.

— Лёша перестань ты делаешь мне больно…Лёша!

Твою мать… Вот это дерьмо я точно не хочу слышать. Не сейчас, никогда не хочу. Бл***ь они трахаются. Эти звуки…ее стоны, вскрикивания, скрип кровати.

Внутри меня поднималась волна первобытной ярости, дикой неконтролируемой ревности.

— Не надо! Так мне больно! Остановись.

Захотелось взвыть. Ей больно! А мне не больно? Слушать как они там? Не больно? И я МАТЬ ИХ ТАК не имею права ничего сказать, не имею права даже ревновать и ненавидеть потому что меня саму…саму сейчас трахали. Нежно, ласково насиловали мой мозг, который во всю старался абстрагироваться и отключиться от происходящего. Там, в моей каюте, под тяжелы телом моего мужа, пыхтевшего от усилий, старавшегося продлить мою агонию как можно дольше в попытках не оплошать с молоденькой женой, это треклятый мозг таки отключился, а сейчас….Сейчас я впилась руками в поручни и закрыв глаза, закусила губы, чтобы не застонать. Как же все это мерзко. Мне плохо! Я не могу это слышать! И вернуться в каюту не могу, потому что у меня подкашиваются ноги от слабости. Я не выдерживаю все это дерьмо. Я не такая сильная как думала. Я просто маленькая улитка и мне очень…очень плохо.

Она опять стонет…надрывно и глухо, словно кто-то закрыл ей рот ладонью. Жирная сука. Да что она понимает? Я бы отдала все чтобы оказаться на ее месте. Там, под ним. Он во мне, на мне. Его член у меня во рту. Я бы пила его наслаждение, я бы позволила ему драть меня на части, причинять боль и скручивать мое тело. Я бы отдала ему все что он захотел. Хотел бы ударить — пусть, жёстко трахать — пусть. Только бы прикасался.

— …Ле…ша…любимый…я не могу больше…у меня уже все болит…кончай. Не могу больше…Божееее…как глубоко!

Она громко вскрикнула, и я закрыла уши руками, ломая горящую сигарету, обжигая ладонь и даже не замечая этого. Как же я ее ненавидела, как же презирала в эту секунду, если бы могла, то всадила бы ей нож в сердце, выдрала бы глаза ее навыкате.

Я покрылась холодным потом и ноги, словно, вросли в палубу. Меня трясло мелкой дрожью, ладони вспотели. В изнеможении, закрыв глаза, стиснула кулаки.

Дыши…улитка, глубоко. Медленно, вздох за вздохом. Дыши. Они объекты. Все трое. Когда-нибудь все это закончится. Когда-нибудь…все закончится.

Раздались шаги за дверью их каюты, и я шарахнулась в темноту. Кто-то вышел на палубу. Черкнула зажигалка. Я тихо выдохнула, стараясь не шевелится, чтобы меня не заметили.

— Куда ты? — от голоса Оли на зубах появилась оскомина. Ещё никогда, и никто не раздражал меня до боли в груди и невероятного желания убить на месте. Я не знала ревности, а теперь эта ядовитая дрянь текла по моим венам, отравляя горечью ненавистной жалости к самой себе.

— Иди в каюту простудишься. Я покурю и вернусь.

— Прости, я что-то сделала не так да? Леш!

— Оля, все так. Все нормально. Я просто выпил лишнего, устал. Не знаю. Чего ты хочешь, а?

Я закрыла глаза и стиснула челюсти. Почему от звука его голоса мне хочется выть?

— Чтоб тебе было хорошо, — проворковала она.

— Мне и так хорошо. Иди. Здесь холодно.

— Тебе не хорошо ты даже не…

— Не кончил? И что? Я устал. Все, Оль. Давай. Иди спать, скоро приду. Иди, сказал.

— Не понимаю я тебя, Никитин. Не понимаю. То ты ласковый, то ты, как зверь, как ненормальный. С тобой что-то происходит. Я это чувствую и не пойму, что…

— Мляяя, Оль. Ну нахрена эта истерика, а? Вот нафиг мне сейчас эти разборки скажи? Что не так? Я взял тебя с собой, познакомил с отцом, сделал предложение что не так, мать твою, я спрашиваю?

Она всхлипнула, а я криво усмехнулась. Ублюдок. Как он с ней? Я раньше не замечала в нем этой жестокости. Черт возьми, я все больше и больше понимаю, что не просто не изучила объект как следует, я вообще учила что-то другое и точно не про него.

— Вот и я себя спрашиваю, что не так, Лёша? Ты меня не любишь…ты…

— Просто иди спать! Сейчас!

Хлопнула дверь каюты, и я услышала несколько глухих ударов. Никитин, как всегда, выместил злость на стенке.

Раздались шаги, и я вжалась в стену, но спрятаться не могла, поздно, уже через секунду Лёша стоял напротив меня. Злой, как дьявол, с взъерошенными волосами, почерневшими глазами, бледный, как смерть. Посмотрел на меня и сердце ухнуло вниз, перехватило дыхание.

— Понравилось?

Я судорожно сглотнула.

— Слушать понравилось, как я ее трахаю? Ты ведь давно здесь, да?

Я молчала, тяжело дыша и кутаясь в пальто.

— Что молчишь? Я спросил тебе понравилось?

Он снова пьян, от него несло спиртным за версту. Спиртным, сексом, потом и яростью. Она клокотала в нем, под кожей, во взгляде, в каждом жесте. Его сжигала ненависть, похожая на мою собственную. Только в ответ во мне встрепенулась лёгкая вждбди радость, триумфальное осознание, что ему херово, так же, как и мне. Там, в темных глазах живёт боль, и я хочу эту боль, как голодный хищник. Его боль по мне. Его ревность, ненависть. Хочу его внутреннего зверя себе. Навсегда. Не скрываясь взять все, что мне так нужно, необходимо, чтобы снова почувствовать себя живой, как в те дни, когда я была рядом с ним.

— Нет, — тихо ответила и закрыла глаза…мне казалось палуба качается у меня под ногами.

— А как он тебя трахал понравилось? — зашипел мне в лицо и я зажмурилась, моля Бога, чтоб нас никто не услышал.

Налитые кровью глаза сжигали меня презрением, безумной ревностью и я задохнулась от собственных эмоций, у меня задрожали колени, забилось сердце, стало невероятно трудно дышать. Мой…Он мой! Почему сейчас? Именно в эту минуту? Не знаю, но он мой. Я это почувствовала и мне стало страшно потому что за этим словом прятался ад. Моё падение. Мой провал. Объект уже давно не объект, а тот, в кого я безумно влюбилась. Первой любовью, едкой, запретной, неправильной, взращённой на лжи и ненависти, но любовью. Куклы умеют любить. Там, под моей холодной, гладкой пластмассовой кожей бьётся настоящее сердце. Его только нужно найти, потрогать…осторожно, едва касаясь. Оно очень хрупкое и впервые застучало для кого-то. Не вовремя. Обречённо. Отчаянно.

— Нет, — все так же тихо ответила я. Зачем? Какого черта сейчас это говорю…не правильно. Провал. Нельзя.

Внезапного пальцы сомкнулись на моем горле, а внутри меня всколыхнулась волна извращённого наслаждения от прикосновения его руки.

— Неверный ответ, Кукла, ты должна сказать, что тебе понравилось. Ты должна меня убедить, мать твою, что понравилось, что любишь его. Лги же. Ну, давай, лги мне! Убеди меня не то я сдохну…я скоро сдохну, Машааааа.

Сильнее сжал моё горло и склонился ко мне, наши головы почти соприкасались, и я почувствовала, как слабеют мои ноги, как предательски дрожат колени.

— Не надо, — я сама не узнавала свой голос. Мне до боли захотелось обнять его. Прямо здесь сейчас обнять, уткнуться лицом в его грудь и кричать, рыдать выплеснуть…Рассказать все. И это уже не провал — это будет конец. В ту же секунду я сама стану объектом. Кто знает сколько проклятых жучков на этом гребаном корыте.

Он вдруг впился пальцами в свои волосы.

— Бл***ть…что ж это за херня творится. Все! — он тяжело дышал, — Забудь. Проехали. Все! Не подходи ко мне. Просто, мать твою, держись от меня подальше, иначе я за себя не отвечаю.

Лёша шатаясь подошёл к перилам и переклонился вниз. В этот момент скрипнула дверь в моей каюте:

— Машенька, милая ты здесь?

Я выдохнула и обернулась с нежнейшей улыбкой на лице.

— Да, любимый. Меня опять мутило. Вышла воздухом подышать. Вот и Лёше не спится. Поговорили немного.

Алексей Николаевич обнял меня за плечи:

— Ты вся дрожишь, иди ко мне. Холодно ведь. Простудишься.

В этот момент мне захотелось самой перегнутся через перила и сигануть вниз. Пусть волны накроют меня с головой, вода затечёт в лёгкие и все закончится. Сейчас. Наверное, я должна была тогда так и поступить. Это бы многое изменило. Если бы ушла я…то все остальные…Те, кого я погубила. Они бы не смотрели на меня с того света пустыми глазницами, полными чёрной, не испитой ненависти и вечного укора.

Лёша не оборачивался к нам, и я молила дьявола, чтобы он молчал.

— Сын, а тебе чего не спится? Молодая невеста сама скучает в каюте.

— Она спит давно, — голос хрипловатый, глухой, — а я привык к утру ложится.

— Ладно, не торчи здесь долго совсем продрогнешь, а у тебя скоро свадьба.

* * *

Когда мы вернулись в каюту, Алексей Николаевич посмотрел на меня и с тревогой спросил:

— Моя девочка, ты такая бледная. Что-то не так? Я обидел тебя?

Бл***ое дежавю. Разве не это спрашивала Оля у Лёши всего несколько минут назад? Как остро нелюбимые чувствуют нашу фальшь, потому что любят. Как едко разъедает ложь все вокруг, как серная кислота. Словно трупным ядом, воняет враньём за версту, и мы, лжецы, просто источаем этот смрад, заражая все вокруг гниющим лицемерием.

— Нет, любимый. Просто опять тошнит.

Муж привлёк меня к себе, по-отечески целуя в макушку. Я глубоко вздохнула.

— Радость моя, нежная…я так мечтаю, чтобы тебя начало тошнить совсем по другой причине.

Исключено, я выпила Постинор*1 сразу же, под видом лекарства от тошноты и выпью ещё одну. Такие последствия мне не просто не нужны, а я лучше вырежу себе внутренности, чем понесу от него. Впрочем, мой наставник уже давно подумал об этом за меня. Снабдил чем нужно и на все случаи жизни. Вплоть до таблеток, вызывающих самопроизвольный, медикаментозный аборт.

Кукла. 2009год. Израиль.

Керамическая плитка поддалась не сразу. Я погнула ложку, прежде чем мне удалось подцепить с краю гладкий четырёхугольник и дёрнуть наверх. Вот и тайник. Ну нихрена себе! Офигеть! Стволы, патроны, ножи. Целый арсенал. Круто. Чёртов придурок готовился не один день, а может у него ушли на это годы. Меня передёрнуло, я не хотела верить, что он настолько долго "ведёт" меня. Я думаю это не все запасы, есть ещё. Возможно, даже в том подвале, где он меня держал. На глаза попалась маленькая коробка из металла. А это что за дрянь? Капсулы яда? Я усмехнулась — меня ничем уже не удивишь. Впрочем, штуковина вполне может оказаться даже бомбой с часовым механизмом. Покрутила коробку в руках. Потрясла. Внутри что-то зазвенело. Любопытство взяло верх, и я открутила крышку. В этот момент мне показалось, что комната бешено завращалась вокруг меня, с адской скоростью. Руки затряслись, я выронила коробку и по полу покатилось кольцо. Смотрела на него и чувствовала, как по спине стекают ручейки пота, а каждый волосок на теле вибрирует от ужаса. Я видела это кольцо раньше, узнала бы с закрытыми глазами.

Мне кажется или кислород перестал поступать в лёгкие? Сердце засаднило и горло сжало, словно железными клещами. Тихо…спокойно. Дыши… Просто дыши.

Я протянула дрожащую руку и …не смогла взять. Замерла. Потом выдохнула и подняла кольцо, уронила и снова подцепила дрожащими пальцами, поднесла к глазам.

"— Вы готовы подписать бумаги, госпожа Никитина? Вы опознали труп?

— Ддда, — судорожно сжатые пальцы, до крови ранят кожу на ладонях…Только не заорать прямо здесь…не упасть в обморок…еле ноги держат…от тошноты сводит скулы…никто не должен знать…

— Посмотрите, это кольцо принадлежало покойному Алексею Алексеевичу Никитину?

— Да, — едва слышно, скорее шелест, а не шёпот…"

Медленно…очень медленно я вернулась в залу, словно к каждой ноге привязано по свинцовой гире с шипами, а каждый шаг давался с болью, выдирал мне нерв за нервом, наматывая их на острую иглу воспоминаний, которые уже почти меня не преследовали…почти….

Я посмотрела на мужчину, распростёртого на диване, в окровавленной рубашке и не могла к нему подойти. Мне было страшно. Каждая клеточка моего тела дрожала от панического ужаса, от накатывающей на меня темноты. Я сильнее сжала кулаки и кольцо впилось мне в ладонь, машинально сунула его в карман шорт. Этот человек, который вывернул мне все мозги, чокнутый сукин сын, он знает мою тайну. Проклятый ублюдок каким-то образом знает о моем прошлом. Знает то, чего не должен знать никто. Во мне поднялось дикое необузданное желание убить его. Взять кухонный нож и втыкать ему в грудную клетку, пока она не превратится в кровавое месиво. Я уже видела себя посреди комнаты залитой его кровью, видела, как бегу мыть руки, вытаскиваю его труп на улицу и зарываю в ту самую могилу, которую этот отмороженный маньяк заставил меня копать для себя самой. А потом пелена ярости спала…он не может знать настолько много…Не может. Скорей всего нашёл кольцо, достал у кого-то. Всей правды не мог не знать никто, кроме меня и Макара. Все остальные мертвы. Все под землёй. Каждый, кто знал о том деле ушёл на тот свет так или иначе.

Я начала дышать ровнее, судорожно сглотнула и все же подошла к ненавистному ублюдку. Нужно сделать укол антибиотика не то и правда сдохнет, а мне он ещё нужен. Без него до Макара не добраться, как бы я этого не хотела. Я взяла со стола аптечку и поняла, что мои руки подрагивают. Давно меня так не пробирало. Нервы ни к черту стали. Всему есть логическое объяснение. Я подумаю об этом чуть позже, вколю Призраку антибиотик, дам жаропонижающее и обязательно подумаю.

Кольцо…оно лежало в сейфе. Призрак просто вскрыл сейф.

Закатила рукав его рубашки до локтя, перетянула руку жгутом. Набрала в шприц дозу лекарства и нащупала вену на сгибе локтя, перехватив шприц зубами. И вдруг я замерла. Все моё тело пронизало электрическим током, каждый нерв натянулся, как оголённый провод. На тыльной стороне крупной мужской ладони, между большим и указательным пальцем белел тонкий шрам. Едва заметный. Память тут же сковырнула мозг, взорвала, вывернула мясом наружу все то, что хранилось глубоко в подсознании, выдернула яростную пульсирующую боль…

"— Идём, милый, ничего страшного Лёша большой мальчик, плакать не будет, когда невеста ему руку продезинфицирует и забинтует. Наверное, треснутый бокал был. Идём, я очень устала и поздно уже. Говорят, бокалы разбиваются, на счастье".

"— Этот шрам принадлежит мне…как и весь ты…

— Ведьма…это ты меня вывела…

— Ревновал?

— Озверел…убить бы тебя…

— Убей…только нежно…

— Порву…

— Порви любя…"

Я перестала дышать…точнее я втягивала воздух ртом, а выдохнуть не могла, у меня все болело. Мои пальцы тряслись как у героинщицы во время ломки, я всхлипывала от невозможности дышать, от едкого угара воспоминаний, которые обрушивались одно за другим, изнуряли навязчивостью, дикой сменой картинок, вспыхивающих в воспалённом мозгу. Я схватила другую руку Призрака, разорвала рукав до плеча…не знаю почему, со мной творилось что-то невероятное. Не поддающееся описанию. Я сошла с ума, точно знала, что ищу и молила дьявола чтобы все это оказалось моей паранойей…

На правом плече Призрака виднелась полустёртая татуировка, изуродованная шрамом от ожога. Наверное, я хотела закричать, но не издала ни звука. Из горла вырвался хрип и голосовые связки обожгло замершим криком отчаянного непонимания. Я узнала тату… Буква "Л"…точно такая же как и та которую я срезала со своего плеча. Только у меня она означала первую букву имени…

Тихо…дыши…дыши, твою мать. Многие накалывают себе эту букву. Это ничего не значит, ничего. "Лёша…любовь…любимый…любимая…".

Но я уже не понимала, что делаю, я просто до сумасшествия хотела получить опровержение чудовищной, невероятной догадке. Сейчас все станет на свои места. Тсс…Кукла. Спокойно. Достала кольцо из кармана и несколько секунд его рассматривала. Мне казалось я схожу с ума, я просто лечу в пропасть на невероятной бешеной скорости…Это не может быть ОН. Вот этот маньяк, не может быть ИМ. Никогда…Не может. Но я все же надела кольцо на средний палец Призрака и меня отшвырнуло на пол, как взрывной волной. Я задыхалась…к горлу подступила тошнота.

"У меня раздроблен средний палец, кость деформирована. Кольцо сделали на заказ. Я даже не могу надеть его на другую руку. Оно спилено внутри под мою уродливую фалангу. Так что если его сопрут — невелика потеря, носить все равно, кроме меня, никто не сможет, разве что сдадут на лом. Это у кого кривые пальцы? У меня? Кому-то очень нравится, когда я этими пальцами…Иди сюда…иди, я сказал…Не смей лезть в воду без меня…"

Я подползла к дивану на четвереньках, разодрала на нем рубашку и беззвучно заорала…у меня пропал голос. На его теле многочисленные шрамы. Страшные, уродливые. Боже, сколько их. Сердце дёрнулось спазмом болезненного отчаянья. После таких ожогов не выживают. Не выживают!!! Осторожно повернула голову Призрака в бок и вздрогнула, рассмотрев маленькие тонкие полоски за ухом. После пластических операций на лице они остаются именно там, как и едва заметный шрам на его голове…после трепанации черепа.

"Он мёртв. Травмы не совместимы с жизнью, Кукла. Ему раскроило череп, обломок расплавленной двери вошёл в голову, как по маслу. Перестань блевать, чёртова сука, ты чуть не сорвала мне операцию. Это ты виновата, тварь! Ты! Если бы делала все, как я говорю, как учу тебя я, Макар, он бы остался в живых. Так нет, ей бл***ь любви захотелось, розовых соплей. Сбежать решила она, соскочить. Вот теперь ты поедешь со мной в морг и опознаешь его обугленный труп. Сука, я сказал прекрати блевать и выть, вырублю нахрен!!! Родишь раньше срока! Я тебе, шлюха, аборт прямо здесь устрою! Заткнись, тварь!"

Я всхлипывала и не могла вздохнуть, сидела возле него на коленях и раскачивалась из стороны в сторону, сжимая его ладонь холодными потными пальцами.

Пульсация в голове становилась невыносимой…я свернулась на полу у дивана и тихо выла, не выпуская горячую ладонь. Все складывалось как пазл, в чудовищную, уродливую, жуткую картину. Мозг сканировал событие за событием, каждое слово, жест, взгляд и я сходила с ума, корчилась от этих воспоминаний в агонии невыносимого приступа боли. Я превратилась в сплошной синяк, в пульсирующий нарыв, который только что вскрыли. Внутри я захлёбывалась кровью, она сочилась из каждой поры, из каждой клетки и топила меня в безумии, в наваждении.

"— Просто интересно как дорого я стою? Или дёшево. Любопытство перед смертью. Так сколько?

— Ни копейки и все же очень дорого за такую тварь, как ты. Поверь, слишком дорого. Ты этого не стоила".

Да — это было личное…наше общее личное. И он имел право меня казнить. Размазать мои мозги по асфальту или задушить…имел право морить голодом в подвале, бить ногами…имел полное право меня убить. Только он мог это сделать гораздо раньше, сломать на мелкие осколки, уничтожить, если бы я узнала его, я бы позволила, я бы сломалась сама. Как сейчас, когда от меня ничего не осталось, только комок боли, от которой я задыхалась, целуя его руку, прижимаясь к ней лицом и продолжая хрипеть, агонизируя у его ног.

В каждом слове был намёк, в каждом жесте, поступке всегда был орущий намёк, а я не видела…а ведь была уверенна, что почувствовала бы его сердцем. А оно молчало проклятое, стало мёртвым и не хотело воскресать. Гребаный эффект дежавю. Постоянный и навязчивый, а я…тупой, никчёмный аналитик, даже не придала этому значения.

* * *

Я провалялась там несколько часов, не в силах пошевелить даже пальцем, пока Призрак…боже, он специально выбрал эту жуткую кличку, пока он не начал стонать…Видимо кончалось действие обезболивающего и жаропонижающего. Его било в лихорадке. Я притащила одеяла, куртки, а его все равно подбрасывало.

Вколола дозу лекарства и легла рядом с ним, с трудом умещаясь на узком диване, согревая своим телом, обливаясь от пота. В доме сорокоградусная жара, а его колотило как при морозе. Обняла за голову и прижала к себе, судорожно глотая воздух, захлёбываясь от раздирающих меня эмоций. Он жив…осознание едкое, болезненное, оно заставляло сердце сходить с ума и биться яростно, разрывая мне лёгкие от дикого желания кричать во всю глотку, а я лишь прижимала его к себе и раскачивалась, закрыв глаза. Меня душили воспоминания, а по щекам градом катились слезы. Боль и радость, агония и в то же время каждая клетка тела воскресала от мёртвого сна. Живой…ЖИВОЙ! Мой Лёша…живой! Я лихорадочно целовала его покрытое каплями холодного пота, лицо, потрескавшиеся губы, подрагивающие веки и плакала, как ребёнок. В эту секунду я перестала быть Куклой…она отключилась, сломалась. Куски пластмассового лицемерия раскалывались, обнажая избитую, искалеченную жизнью крохотную улитку… а улитка умела любить. Она все еще не забыла, корчилась от боли и захлёбывалась от счастья…