Глава 32 · Отдых

Дверь в его покои закрывается. Она отсекает нас от всего: от давящей ответственности, которая висит в воздухе корабля, от тревожного, раненого взгляда Леонара в коридоре, от самого призрака пропавшей Элизы, незримо стоящей между нами.

Здесь, в этой обшитой тёмным деревом и мягкими тканями каюте, пахнет только им — пряным, тёплым ароматом, смешанным с едва уловимым запахом металла и статики от работающих приборов.

Зириан проходит к низкой столешнице, где стоит хрустальный графин с янтарной жидкостью. Ловко, автоматически наливает две порции. Бокалы звенят, но он свой не берёт. Он просто стоит, опираясь ладонями о прохладную поверхность. Я вижу, как под тонкой тканью его рубашки играют напряженные мышцы спины. Его осанка, всегда безупречно прямая, королевская, сейчас чуть сломана. Плечи несут невидимый, но ощутимый груз — тяжелее любой короны.

— Завтра мы выходим на курс к Ошору, — произносит он в тишину. У него такой безжизненный голос, будто я слышу не любимого мужчину, а бортовой компьютер, выдающий данные. — Леонар и я продолжим поиски, анализ следов челнока Элизы. А ты… ты останешься там, с Дэрианом и Анжеликой. В безопасности.

Что? Собирается меня оставить на Ошоре? На той самой планете, где начался весь этот кошмар? Спрятать в золотой клетке, пока сам продолжать бороздить космическое пространство? Вот это наглость! После всего… После той ночи, после сегодняшнего утра, после того, как мы только что нашли друг друга в этой вселенской неразберихе?

Я медленно подхожу к нему сзади, скольжу ладонями по его плечам. Я чувствую под тонкой тканью рубашки жар и невероятное напряжение, каменную твёрдость. Мои пальцы начинают двигаться сами, медленно разминая зажатые мускулы, скользя по знакомому рельефу лопаток.

— Нет, — говорю я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало чётко. — Я никуда не поеду. Ни на какой Ошор, ни в какую другую «безопасность».

Зириан оборачивается. В его синих глазах, обычно таких пронзительных, сейчас мелькает усталое удивление, а за ним — знакомая тень готовности к сопротивлению. К защите своего решения, каким бы болезненным оно ни было.

— Мара, сейчас не время для…

— Сейчас самое время, — перебиваю я, поднимая взгляд на него. — Ты забыл? Я — твоя тишина. И моё место — рядом с тобой. Не в чужом дворце, где каждый угол будет напоминать мне о том, через что прошла я и через что сейчас, возможно, проходит она. Мне не нужна безопасность вдалеке от тебя. Мне нужна безопасность здесь. Где я могу быть твоим покоем.

Он закрывает глаза. Длинные ресницы отбрасывают тени на бледную кожу. Он проводит рукой по лицу, от лба к подбородку, и в этом жесте — такая вселенская усталость, что мое сердце сжимается от боли.

И я понимаю. Понимаю с внезапной, ослепительной ясностью. Я — единственная. Единственная во всей этой бесконечной империи, кому позволено видеть его не императором, не стратегом, не ментальной силой, а просто мужчиной. Уставшим до костей. Сломленным грузом решений, которые не имеют правильного ответа.

И я не хочу его оставлять в этом состоянии одного. Даже ради мнимой безопасности.

Я хочу дарить ему своё тепло, заботиться, успокаивать своим странным даром. Дарить ему всю себя.

— Ты не понимаешь… — начинает он снова, но я не даю ему договорить опять.

— Я понимаю ответственность, — говорю я твёрдо. — Я понимаю, что ты должен её найти. Потому что чувствуешь себя виноватым.

— Это не просто чувство, Мара! — вырывается у него. Он отворачивается, уставившись в темное дерево стены, будто пытаясь найти в его текстуре ответ. — Я обрубил всё одним разговором. Холодно. Жёстко. Я видел, как гаснут её глаза. Я знал, что она… что она не просто невеста по договору. Для неё это было… всем. А для меня… — он делает паузу, и слова вырываются с трудом, рвут что-то внутри него. — Для меня она всегда была как младшая сестра. Надоедливая, упрямая до безумия, но… своя. А Леонар… как брат, с которым можно было драться и которому можно доверить все свои секреты. Так всегда и было. И я сломал эту конструкцию. Не подумав о последствиях. Думал только о… о своём счастье. О тебе.

Он поворачивается ко мне полностью, и я вижу в его глазах ту самую, неприкрытую боль, которую он так тщательно прячет даже от самого себя.

— И теперь она пропала. И если с ней что-то случится… это будет на мне. Только на мне.

Я делаю последний шаг, стирая между нами все оставшееся расстояние. Наши тела почти соприкасаются. Я поднимаю руку и нежно провожу ладонью по его щеке, заставляя не отводить взгляд. Его кожа горячая под моими пальцами.

— Нет, — повторяю я снова, но уже мягче. — На вас обоих. На ней тоже. Она сделала выбор. Жестокий и неправильный. А теперь… теперь мы все делаем следующий выбор. И мой выбор — быть с тобой. Как поддержка. Я хочу помочь. Не знаю как, но хочу. Не отправляй меня прочь, Зириан. Пожалуйста.

Мой палец проводит по линии его скулы, затем скользит к его губам. Он замирает. Его дыхание становится чуть глубже. Я вижу борьбу в его глазах — долг против желания, железная воля против простой, человеческой потребности в покое, в утешении.

Я приподнимаюсь на цыпочки. Мои губы находят его кожу чуть ниже линии челюсти, в том чувствительном месте, где бьется пульс. Это не поцелуй. Это просто касание. Тепло моего дыхания на его тепле.

— Мара… — его голос становится хриплым.

— Ш-ш-ш, — шепчу я ему на кожу, чувствуя, как бьётся его пульс. — Давай забудем на одну ночь. Забудем об империях, пропавших принцессах и чувстве вины. Вспомним только то, что мы живы. И мы вместе.

Мои губы находят его. Я целую его, а потом опускаюсь ниже. Оставляю лёгкие поцелуи на его подбородок, на основание шеи, на выступ ключицы. Медленным, плавным движением расстёгиваю первую пуговицу его рубашки, потом вторую, касаюсь губами каждой новой полоски обнажённой кожи.

Слышу, как его дыхание сбивается. Он хватает меня за талию, но притягивает ближе.

— Что же ты со мной делаешь? — выдыхает он. Мои пальцы уже распахивают его рубашку полностью, и мои ладони ложатся на его обнаженную грудь, чувствуют бешеный стук сердца. — Я превращаюсь… в ручного зверя рядом с тобой. Забываю обо всем. Обо всех.

— Даже императоры должны уметь отдыхать, — улыбаюсь я, целуя центр его груди. — Хотя бы иногда.

Он сдаётся. С тихим стоном, в котором смешивается капитуляция и облегчение, он наклоняется и ловит мои губы в настоящий, глубокий, властный поцелуй. В нём — вся его ярость, его страх, его тоска. Он пытается взять контроль, как привык. Подавить, поглотить.

Но у меня немного планы.

Я ловко выворачиваюсь из его хватки, останавливаюсь в шаге от него. Прямо смотрю ему в глаза. Ловлю непонимание в его взгляде.

— Мара…

— Стой, — говорю я тихо, но так, что это звучит, как приказ.

И медленно, не отрывая от него взгляда, опускаюсь перед ним на колени.

И тогда его глаза загораются синим пламенем. Ярким, чистым синим светом, освещая его лицо изнутри, отбрасывая драматичные тени на высокие скулы. Этот свет — чистый, нефильтрованный выброс энергии, эмоции, которую он не в силах сдержать. В нём — шок, предвкушение, и что-то древнее, первобытное.

А я тянусь к пряжке его ремня.