Глава 11

Валерия Острожская

После душа сил не осталось совсем. Горячая вода, которая должна была принести облегчение, лишь смыла последние остатки самообладания, оставив после себя пульсирующую, выжигающую нутро боль. Каждый шаг по холодному линолеуму отзывался внизу живота резким, режущим спазмом — тело помнило каждое его движение, каждое грубое вторжение, и теперь бунтовало, превращаясь в одну сплошную рану.

Я сидела на краю дивана, вцепившись пальцами в мокрое полотенце до белизны в костяшках, и смотрела на стопку вещей, которые Артём бросил рядом со мной. Его вещи. Чистые, пахнущие порошком и холодным, едким табаком, но они жгли мне взгляд. Для меня это были не просто одежда, а доспехи насильника, пропитанные его запахом и властью.

— Я не надену это, — мой голос был похож на шелест сухой листвы под ногами. Я попыталась придать ему твердости, но он предательски сорвался на высокой ноте. — Верни мой рюкзак. Там моя одежда. Мои вещи.

Артём, стоявший у окна и рассматривавший что-то на пустой улице, медленно обернулся. В его взгляде не было и тени раскаяния или хотя бы мужской солидарности — только скука и эта страшная, непоколебимая уверенность хищника, который уже загнал добычу в угол и теперь просто наблюдает за её последними конвульсиями.

— Послушай меня, архитектурная, — он чеканил слова, как монеты, и каждое из них весило тонну. — Вариантов у тебя ровно два. Либо ты надеваешь мою футболку и шорты, либо продолжаешь сидеть в полотенце. А можешь вообще его снять — мне так даже больше нравится. Глаз радует, напоминает о вчерашнем. Выбирай. Пять секунд. Один... два...

Я посмотрела на свои руки. На запястьях, словно зловещие украшения, расцветали иссиня-черные браслеты от его хватки. На плече горел след от его зубов — багровая метка, которая теперь казалась клеймом собственности. Всё моё тело было усеяно этими страшными «цветами» — гематомами и засосами, которые служили картой того ада, что творился на даче.

Сжав зубы так, что заболели челюсти, я начала одеваться. Его футболка поглотила меня целиком, доходя почти до колен, скрывая изуродованную кожу, но подчеркивая мою ничтожность. Шорты пришлось затягивать шнурком до упора, но они всё равно опасно сползали на бедра. В этой одежде я чувствовала себя еще более беззащитной, словно я окончательно растворялась в его пространстве, становясь безликой частью его серого интерьера.

Зайдя в ванную, я дрожащими пальцами нанесла мазь, которую оставила та девушка-врач. Жжение немного утихло, сменившись тяжелым, ватным онемением, но внутри всё равно всё ныло, напоминая об испорченной, «развороченной» конструкции моего тела. Мой личный чертеж будущего превратился в груду мусора.

Сейчас я сидела в углу кухни, забившись на табуретку так, чтобы спина касалась холодной стены. Это давало призрачное, почти детское чувство безопасности — по крайней мере, я видела его и знала, где его руки. Артём стоял у плиты. Он жарил картошку. Шипение масла на сковороде в этой вязкой тишине казалось оглушительным, как автоматная очередь. Я заметила, как он буднично, почти механически, убрал блок с ножами на самую верхнюю полку подвесного шкафа, куда я не дотянулась бы, даже если бы встала на цыпочки. Он просчитывал всё.

— Мой телефон, — я прервала тишину, и мой собственный голос показался мне чужим. — Отдай его. Родители с ума сошли, они будут искать меня. Инга... она уже наверняка подняла шум. Она знает, что я была с тобой.

Артём не оборачиваясь, ловко перевернул картошку лопаткой.

— Твоя Инга сейчас занята тем, что отходит от вчерашнего прихода, — бросил он через плечо. Его тон был обыденным, как будто мы обсуждали погоду или цены в магазине. — Она сама написала предкам, что у вас девичник с продолжением. Так что выдохни, Лера. Никто за тобой не придет. По крайней мере, в ближайшее время. Ты для всех «отрываешься».

— Ты лжешь, — я почувствовала, как к горлу подступает горькая тошнота. — Она не могла... Она моя сестра. Мы обещали присматривать друг за другом.

— Сестра, которая вчера позволила Хлыну вкатить себе дозу и даже не пикнула, когда я уводил тебя наверх, — он наконец повернулся, прислонившись к столешнице. В руке у него была лопатка, испачканная в жире. — Твой мир рухнул, принцесса. Пойми ты это своим архитектурным мозгом. Прошлого больше нет. Есть только эта кухня, я и правила, которые устанавливаю я.

— Ты не можешь держать меня здесь вечно, — я обхватила себя руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь, которую не мог скрыть даже плотный хлопок футболки. — Рано или поздно мне нужно будет выйти. Университет, сессия... Моё отсутствие заметят преподаватели, декан.

Артём усмехнулся. Эта усмешка, кривая и холодная, была хуже удара в лицо.

— Заметят — скажем, что заболела. Ты и правда выглядишь паршиво, Лера. Катька сказала — тебе нужен покой. Вот и будешь отдыхать. Под моим чутким присмотром.

Он подошел к столу, поставил передо мной тарелку. Запах еды, когда-то любимый, вызвал у меня новый приступ тошноты.

— Ешь, — приказал он, и в его голосе прорезался металл. — Мне не нужна дохлая кукла, которая упадет в обморок на лестнице. Мне нужно, чтобы ты поправилась. Ювелирно, помнишь? Я умею ждать, Острожская. А когда ты заживешь... мы продолжим наш урок.

Я посмотрела на золотистые ломтики картофеля, потом на его лицо, на котором еще краснел след от моей отчаянной пощечины и виднелась опухшая переносица. Мой единственный «чертеж» на ближайшее будущее был предельно прост: выжить. Выжить и найти хотя бы крошечную щель в этой бетонной стене, которую он возвел вокруг меня.

— Я тебя ненавижу, — тихо, почти одними губами произнесла я, глядя ему прямо в глаза, в самую их темную бездну.

— Это хорошее чувство, — одобрил он, возвращаясь к плите с пугающей легкостью. — Сильное. На ненависти можно долго продержаться, она греет лучше любви. Главное — не подавись ею. А теперь ешь, пока я добрый.

Еда стояла в горле комом. Каждое движение челюстью казалось предательством по отношению к самой себе. Артём дождался, пока я отодвину тарелку, и медленно, с каким-то пугающим, кошачьим изяществом, сел напротив. Он не просто сидел — он заполнял собой всё пространство, вытесняя из маленькой кухни остатки кислорода.

— Поела? Молодец. А теперь слушай сюда, Острожская. Пора снимать розовые очки, пока они тебе глаза не выкололи осколками.

Он достал телефон, быстро пролистал галерею и швырнул аппарат на стол прямо передо мной. Экран светился, отражаясь в моих зрачках.

— Смотри. Внимательно смотри, архитекторша. Это твой главный учебник на сегодня.

Я не хотела смотреть, я инстинктивно отпрянула, но он мертвой хваткой вцепился в мои волосы, заставляя наклониться к самому экрану. На видео было темно, тусклый свет выхватывал куски обшарпанной комнаты, тошнотворно похожей на ту, на даче. В центре на грязном матрасе лежала девчонка. Она была явно невменяема — зрачки на весь глаз, изо рта пена. Вокруг неё было трое. Один держал её за волосы, двое других...

Я зажмурилась, чувствуя, как желудок выворачивает наизнанку.

— Открой глаза, сука! — рыкнул он мне в самое ухо, и я почувствовала, как кожа на черепе натянулась до предела. — Смотри, чё делают с такими, как ты, если у них нет хозяина. Видишь, как её пользуют? В рот, в зад, по очереди, всей толпой. Ей вкатили столько дури, что она даже не понимает, кто в ней сейчас. Завтра она проснется в овраге, и даже заяву не напишет, потому что не вспомнит ни одной рожи. Это — участь «ничьих».

Он переключил видео. Другая сцена. Крики, настоящий животный визг, перемежающийся со звуком тяжелых ударов и пьяным хохотом.

— Это — наш мир, Лера. Здесь нет начертательной геометрии и изящных искусств. Здесь есть мясо и те, кто его ест, — он наконец выключил экран и отпустил мои волосы, но я всё равно не могла пошевелиться, парализованная увиденным. — Ты думаешь, ты в полицию пойдешь? Ты хоть представляешь, сколько моих пацанов там на зарплате сидит? Тебя примут, запишут, а через час адрес твоих родителей будет у Валета. Ты хочешь, чтобы твоему папаше голову проломили в его собственном подъезде за то, что дочка много болтает? Или чтобы Ингу нашли с передозом в туалете вокзала?

Я молчала, глотая соленые слезы. Каждое его слово входило в меня как ржавый гвоздь.

— О тебе теперь знает весь район. «Архитекторша». Породистая мажорка, которую Картамаз приручил. Для них ты — вызов, трофей. Стоит мне отвернуться, стоит тебе выйти за порог без моего слова — и тебя сожрут. Не один я, а десяток. И поверь, они не будут спрашивать, больно тебе или нет. Тебя разделают на запчасти и выкинут.

Его голос вдруг изменился. Исчезла хриплая ярость, на смену пришло какое-то жуткое, обволакивающее спокойствие. Он протянул руку и медленно, почти нежно, провел большим пальцем по моей щеке, стирая слезу. От этого жеста меня передернуло сильнее, чем от удара.

— Но тебе повезло, малыш. Я тебя, считай, из петли вытащил. Ты теперь — моя. Официально. Моя девка. Это значит, что ни одна мразь на этом квартале не смеет на тебя даже косо посмотреть, не то что пальцем тронуть. Я буду твоим щитом. Твоей единственной гарантией безопасности.

Он наклонился ближе, и я почувствовала запах его кожи — чистый, холодный, пугающий запах опасности.

— Расклад такой. Мы с тобой «встречаемся». Два месяца. Ходим за ручку, если надо — спим в одной кровати. Ты молчишь в тряпочку, не вякаешь предкам и не бегаешь к ментам. Ведешь себя как приличная, послушная сучка лидера. Через два месяца я объявлю пацанам, что мы «не сошлись характерами», и отпущу тебя на все четыре стороны. Ты вернешься к своим чертежам, а я найду другую.

Он сделал паузу, и его глаза превратились в две непроницаемые черные дыры.

— Но если ты хоть раз дернешься против... Если я узнаю, что ты открыла рот... Я сам выведу тебя в круг к пацанам. И я буду стоять в стороне и смотреть, как тебя пускают по кругу. И поверь, твой прелестный зад, о котором ты так печешься, станет общественным достоянием в первую очередь. Ты меня услышала?

Я не могла дышать. Мой мир, мой светлый, упорядоченный мир архитектуры и планов, превратился в одну сплошную камеру пыток без окон и дверей.

— Выбор за тобой, Лера. Либо ты под моей защитой как моя баба, либо ты — мясо для всей стаи. Решай. Хотя... тут и решать-то нечего.

Он поднялся, не сводя с меня взгляда, в котором читалось полное, абсолютное торжество.

— Отдыхай. Вечером продолжим разговор о твоем новом графике жизни.

Артём развернулся и вышел из кухни, даже не обернувшись. Я осталась сидеть в углу, сжимаясь от холода его огромных вещей и понимая, что в этой «конструкции» нет ни одного выхода. Я была замурована заживо в его железной воле.

Весь остаток дня я провела в оцепенении, вздрагивая от каждого шороха за дверью, от звука проезжающих машин. Вечером, когда тени в комнате стали длинными и хищными, Артём вошел в кухню. Его вид говорил о том, что он готов сменить декорации.

Я не выдержала. Весь мой напускной рационализм, всё моё воспитание рассыпалось, сменившись первобытным, жалким отчаянием. Я хватала его за руки, захлебываясь слезами, умоляла отпустить меня домой, клялась, что буду молчать, что никогда не произнесу его имя, что забуду эти сутки как страшный сон.

— Пожалуйста… Артём, я не выживу здесь, — шептала я, давясь всхлипами и глядя на него снизу вверх. — Увези меня, прошу… Я сделаю всё, что скажешь, только верни меня в мою квартиру.

Он долго смотрел на меня, и в его глазах читалось холодное удовлетворение — он добился своего, он сломал меня до состояния просящего милостыню. Он упивался моей слабостью.

— Ладно, архитектурная. Уговорила, — он грубо схватил меня за подбородок, заставляя смотреть на него. — Но запомни: один неверный шаг, одна жалоба родителям — и ты видела видео. Я не шучу.

Перед выходом он заставил меня позвонить матери. Его тяжелая рука лежала на моем плече, пальцы слегка сжимали шею, напоминая о том, кто сейчас распоряжается моим вдохом и выдохом.

— Привет, мам… — мой голос дрожал, и я судорожно сглотнула, чувствуя холод металла его взгляда. — Прости, что не отвечала. Мы за городом, связь плохая… Да, всё хорошо. Прости за мой тон вчера, я просто… кажется, заболела. Горло сильно болит, голос сел. Нет-нет, не надо приезжать, Инга со мной, она позаботится. Да, я скоро буду дома. Целую.

Когда я нажала отбой, мне показалось, что я собственноручно затянула петлю у себя на шее, лишая себя последней надежды на спасение извне.

В машине царила тяжелая, душная тишина. Артём вел уверенно, одной рукой придерживая руль, а другой собственнически, почти грубо сжимая моё колено.

— Значит так, Лера. Правила на берегу, — бросил он, не отрывая взгляда от дороги. — Инге — ни слова о том, что было на самом деле. Для неё мы пара. Вспыхнула искра, любовь с первого взгляда, вся эта хрень, которую она любит. И еще… я парень ревнивый. Очень. Увижу рядом с тобой какого-нибудь Васю, Петю или другого додика из твоего универа — переломаю ему ноги. Даже не вздумай с ними общаться. Теперь ты смотришь только на меня. Усвоила?

Я лишь коротко кивнула, глядя в окно на мелькающие огни города, который внезапно перестал быть моим, превратившись в чужую, враждебную карту.

Мы поднялись в квартиру. Дверь открыла Инга — она выглядела подозрительно бодрой, глаза неестественно блестели, а на губах играла самая глупая, мечтательная улыбка, которая раньше меня умиляла, а теперь вызывала ярость. За её спиной маячила костлявая, сутулая фигура Дениса.

— Лера! Ну наконец-то! — Инга буквально подпрыгнула на месте, сияя от восторга. Она кинулась ко мне, раскинув руки для объятий. — Артём, ты просто супер! Я же говорила, Денис, что они созданы друг для друга! Лерка, ты хоть понимаешь, как тебе повезло? Это же как в моих книгах… за таким парнем ты как за каменной стеной! Самый крутой на районе…

Меня затошнило. За «каменной стеной»? Если бы она знала, что эта «стена» вжимала меня в грязный матрас, пока я задыхалась от боли и ужаса. Глядя на её радостное, безмятежное лицо, я почувствовала такую волну отвращения и обиды, что она едва не сбила меня с ног. Она бросила меня. Она позволила этому случиться ради своего сомнительного кайфа.

Я сделала резкий шаг в сторону, обходя её, как зачумленную. Её руки так и остались висеть в воздухе.

— Не трогай меня, Инга, — выцедила я сквозь зубы, даже не взглянув на неё.

Я видела краем глаза, как Артём удовлетворенно усмехнулся, проходя в гостиную по-хозяйски, словно это была его территория. Денис тут же засуетился рядом с ним, что-то подобострастно нашептывая.

Я дошла до своей спальни, толкнула дверь и заперла её на замок. Спиной привалившись к дереву, медленно сползла на пол. Внутри всё дрожало мелкой, изматывающей дрожью. Я кусала губы до крови, прижимая ладони к лицу, чтобы не сорваться на крик, который уже рвался из самой глубины души.

Инга смеялась в коридоре. Артём распоряжался на моей кухне. Мой дом больше не был крепостью. Он стал филиалом ада, в который меня затащила собственная сестра.

Я не слышала, когда ушли Артём и Денис. Реальность для меня схлопнулась до размеров пододеяльника, в который я зарылась с головой, пытаясь заглушить чужой смех и собственные мысли. Сон не принес облегчения — это был вязкий, тяжелый бред, в котором я снова и снова видела экран телефона с кадрами тех страшных видео.

Утром я проснулась оттого, что затекшее плечо заныло. На мне всё еще были его вещи. Широкая футболка, пахнущая им, казалась пропитанной ядом. С каким-то остервенением, едва не разрывая ткань, я сорвала их с себя и, распахнув окно, швырнула этот серый комок в прохладный утренний воздух. Мне было плевать, куда они упадут.

В душе я терла кожу жесткой мочалкой до кровавых царапин, до красноты. Я смывала с себя дачу, запах табака, его прикосновения, но ощущение грязи будто въелось под эпидермис, в самую костную структуру. Выйдя из ванной, я нанесла толстый слой тонального крема на шею, скрывая багровые метки — улики моего позора.

Конспекты, линеры, тубус — привычные предметы в руках ощущались как обломки прежней, чужой жизни. Оставаться в квартире с Ингой было выше моих сил. Я вышла на улицу, и свежий воздух немного протрезвил мой воспаленный мозг.

«Думай, Лера. Просчитывай варианты», — приказала я себе.

Если Артём прав и полиция в кармане у таких, как он, то мне нужен не просто закон. Мне нужен щит. В голове всплыло имя — Кирилл Маркин. Племянник папиного старого друга. Он учился на втором курсе юрфака, а его старший брат Илья уже вовсю практиковал как адвокат. Но главное — их отец, Вячеслав Маркин. Человек со стальной репутацией, лучший юрист города. Папа всегда говорил, что Маркин — из тех, кого нельзя купить.

Эта мысль стала моей первой точкой опоры. Если я смогу тихо встретиться с Кириллом, если он передаст всё отцу и брату… Они смогут вытащить меня из этого бетонного мешка. Они знают, как бороться с такими ублюдками. От этой надежды в груди впервые за долгое время стало чуть теплее.

Университет встретил меня привычным шумом. У входа меня перехватил Макс.

— Острожская! Ты жива? Мы тебя потеряли в субботу! — он по-дружески, порывисто приобнял меня за плечи, и я невольно вздрогнула, но не отстранилась. Макс был воплощением нормальности, солнечного света. — Пошли скорее, в кафетерии завезли какую-то нереальную пиццу с ананасами, надо успеть до очереди!

Я шла за ним, слушая его болтовню, и на мгновение мне показалось, что я вернулась домой.

Первые две пары прошли спокойно. Я чертила, конспектировала, заставляя свой разум фокусироваться на идеальных линиях, а не на боли. Но на третьей паре место Макса рядом со мной опустело. Он не вернулся с перерыва.

После занятий в коридорах началось странное, паническое движение. Студенты бежали к выходу, кто-то вскрикивал, преподаватели с бледными лицами суетились у окон.

— Там парня избили! Прямо у первого корпуса! Скорую, вызывайте скорую!

Меня охватило ледяное дурное предчувствие. Выбежав на улицу вместе с толпой, я увидела круг людей. В центре, на сером асфальте, лежал Макс. На нем не было живого места. Лицо превратилось в кровавое месиво, футболка разорвана, рука вывернута под неестественным углом. Он был без сознания, и хриплое, свистящее дыхание вырывалось из его разбитого рта.

Мир вокруг зашатался. Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, а ноги становятся ватными. Опустившись на ближайшую скамейку, я пыталась не потерять сознание от ужаса и осознания того, почему это произошло.

«Ревнивый. Очень», — прозвучал в голове голос Артёма.

Я медленно подняла голову и посмотрела на другую сторону дороги. Там, прислонившись к старому тополю, стоял он. В той же куртке, спокойный, пугающе неподвижный. Артём медленно затянулся сигаретой, выпустил струю дыма и посмотрел прямо на меня. В его взгляде не было ярости — только холодное, ленивое напоминание.

Он не просто избил Макса. Он показал мне, что мои «стены» прозрачны. Что любая попытка опереться на кого-то другого превратит этого человека в кровавое пятно на асфальте.

Я смотрела на него, а в голове рассыпался мой план с Кириллом. Если он узнал про Макса за считанные часы, то Кирилл станет следующим. Картамазов следил за мной. И теперь я точно знала: он не блефовал.