Глава 12

Артём Картамазов

Дым от сигареты привычно драл горло, выжигая изнутри остатки терпимости. Я стоял, привалившись плечом к шершавому, изъеденному временем и городским смогом стволу старого тополя. Отсюда, из тени, открывался идеальный вид на этот муравейник, который в считанные минуты превратился в сцену для дешёвого хоррора.

Скорая помощь, задорно мигающая сине-красными огнями, визги каких-нибудь впечатлительных малолеток, беготня охраны — классика жанра. Я смотрел на всё это отстранённо, как смотрят на затянувшийся рекламный ролик.

Жалел ли я этого пухлого додика, который сейчас пускал кровавые пузыри на асфальте, пока фельдшер в заляпанном халате пытался зафиксировать его жирную шею? Ни капли, блядь. В моем мире сочувствие — это роскошь, которую я не мог себе позволить даже в детстве, а уж сейчас и подавно. Он сам выписал себе этот приговор в ту секунду, когда решил, что может лапать мою собственность на глазах у всего университета. В мире, где я вырос, за такое не просто бьют морду — за такое стирают в порошок, выжигают саму мысль о возможности подобной наглости. Это был не просто мордобой, это была карательная акция. Назидательная порка для всех, кто слишком много о себе возомнил.

Но дело было не только в этом жирдяе Максе. Я кожей, каждым оголенным нервом чувствовал на себе взгляды. Мои пацаны ошивались неподалеку — Валет, Сизый, ещё пара торпед — они пасли ситуацию, контролировали периметр, чтобы никакая случайная «доблестная полиция» не влезла раньше времени. Но был и другой интерес, более тонкий и опасный. Костыль, сука, затаил обиду после той стычки на даче. Он ждал. Он смотрел. В нашем кругу такие терки из-за бабы — это зашквар, если ты не докажешь, что она твоя по праву силы, по праву собственности. Если бы я сегодня проглотил то, как этот кабан приобнимает Леру у входа, завтра бы весь район шептался, что Картамаз сдулся, завел себе «подружку» и стал мягким, как зефир. А репутация здесь — это единственный тонкий слой льда, который отделяет меня от глубокого оврага с перерезанным горлом. Стоит один раз дать слабину — и стая тебя сожрет.

Я перевел взгляд на Леру. Она сидела на скамейке, сжавшись в комок, бледная настолько, что казалась прозрачной. Глаза на пол-лица, в которых плескался первобытный ужас. Трясется. Хорошо. Пусть впитывает этот холодный пот. Пусть поймет своим академическим мозгом, что каждый, кто к ней прикоснется без моего официального разрешения, в итоге будет выглядеть так же, как этот кусок мяса, который сейчас с трудом заталкивают в карету скорой помощи. Она должна осознать: близость со мной — это не только привилегия, это охранная грамота, за нарушение которой платят кровью.

Когда скорая с истошным воем наконец убралась, а толпа зевак начала нехотя рассасываться под тяжелыми, недвусмысленными взглядами моих парней, я затушил бычок подошвой тяжелого берца и не спеша двинулся через дорогу. Каждый мой шаг был выверен, каждое движение транслировало абсолютную уверенность. Я видел, как она следит за моим приближением, как её зрачки расширяются, заполняя радужку, когда я вхожу в её личное пространство.

— Ну что, принцесса, перепугалась? — я подошел вплотную, нависая над ней своей тенью. Чувствовал, как она вздрогнула всем телом, словно по ней пропустили разряд тока.

Я по-хозяйски обнял её за плечи, бесцеремонно притягивая к своему боку. Она была холодной и твердой, как мраморная статуя в морге. Чтобы окончательно закрепить статус «заботливого и любящего парня» перед парой задержавшихся преподов и студентов, я наклонился и целомудренно, почти нежно, поцеловал её в висок. От неё пахло дорогим тональником, мятной жвачкой и застарелым, липким страхом — эта смесь вызывала у меня странное, почти наркотическое возбуждение.

— Ты как, малая? Не сильно испугалась? — спросил я намеренно громко, чтобы голос разлетелся по пустеющей площади.

Тут же к нам подлетела какая-то мегера в очках — видать, местная «мамочка» из учебной части или кафедры. Лицо перекошено, губы сжаты в узкую линию, взгляд — будто я ей в кашу насрал средь бела дня.

— Валерия, с вами всё в порядке? — она полностью проигнорировала моё присутствие, уставившись на Леру с видом спасительницы человечества. Видать, Острожская тут в любимицах ходит, гордость факультета, «светлая голова». — Вы выглядите очень плохо. Может, вам тоже вызвать врача? Или мне стоит позвонить вашим родителям?

Я чуть сильнее сжал плечо Леры, чувствуя, как под тонкими пальцами напрягаются её хрупкие кости. Небольшое физическое напоминание о том, кто здесь на самом деле раздает команды и кто является её единственным законным «представителем».

— Слышь, мамаша, — я перехватил взгляд училки, вложив в него всю ту тьму и агрессию, на которую был способен. — Я её парень. Мы сами разберемся, чё ей вызывать, а чё нет. Свободна. Не мешай молодым общаться.

Училка аж поперхнулась от такой наглости. Её лицо пошло красными пятнами, морщины на лбу собрались в три ряда. Сразу видно — я в её личный рейтинг «порядочных мальчиков из хороших семей» не вписался от слова совсем. Она посмотрела на мою куртку, на татуировку на шее, на мой взгляд, и я буквально увидел, как в её голове щелкает счетчик опасности.

— Валерия? — она всё еще ждала ответа от Леры, явно не доверяя моему сомнительному «обаянию». Она ждала, что девочка попросит о помощи, что крикнет «спасите».

Лера молодец, сообразила быстро. Она подняла на неё глаза, выдавила из себя какую-то жалкую, мертвую улыбку и едва заметно кивнула.

— Всё хорошо, Тамара Николаевна… Просто… мы за Максима очень перепугались. Это было так неожиданно. Я просто неважно себя чувствую из-за стресса. Артём меня отвезет домой, мне нужно прилечь.

Училка еще пару секунд пожевала губами, посмотрела на меня, как на кусок дерьма, который случайно занесли в храм науки на подошвах, и пробурчала что-то типа: «Боже, такую девочку хорошую — и в такое болото… как её угораздило с этим животным…». Она развернулась и поплелась обратно в здание, разочарованно качая головой, будто похоронила надежду на светлое будущее российской архитектуры.

— Иди-иди. — тихо процедил я ей в спину, провожая взглядом её сутулую фигуру.

Я взял Леру за руку. Её пальцы были ледяными, как у трупа, ногти впились в мою ладонь. Я потащил её в сторону припаркованной машины, игнорируя то, как она спотыкается на ровном месте, словно её ноги внезапно превратились в вату. Открыл дверь своего черного внедорожника, который стоял здесь как инородное тело среди малолитражек студентов.

— Послушай меня, Лера, — я наклонился к её уху, обжигая дыханием мочку, когда мы подошли вплотную к тачке. — Ты видела сегодня наглядное пособие. Видела, что бывает с теми, кто забывает правила. Этот жирный боров легко отделался — пара переломов и сотряс, через месяц будет как огурчик. В следующий раз я буду менее терпим. Улыбайся, маши ручкой своим подружкам, делай чё хочешь в своих чертежах, но если я увижу рядом с тобой хоть одного хуя ближе чем на метр — вини только себя. И его тоже вини. Потому что лечить его будут долго и не факт, что успешно. Поняла?

Я почти затолкал её на пассажирское сиденье и с силой захлопнул дверь. Металл лязгнул, отрезая её от внешнего мира.

— Поехали, «невеста». Дома обсудим твое поведение. И не дай бог тебе вздумать вякнуть Инге или еще кому про этого Макса. Скажешь — подрался с кем-то в подворотне, а ты просто мимо проходила. Поняла?

Она не ответила, просто уставилась в одну точку на лобовом стекле. Её взгляд был направлен куда-то сквозь капот, в бесконечность. Ну и хер с ней. Главное, что урок усвоен. Репутация сохранена, Костыль может утереться своей завистью.

Я завел мотор, и салон наполнился низким, вибрирующим гулом. Резко рванул с места, оставляя на асфальте жирные полосы жженой резины. Я не знал, о чем она там думает в своей умной голове, и мне было похер. Мои правила просты: ты либо со мной, либо под моим катком. И она выбрала «со мной». Даже если пока её сознание отчаянно пытается это отрицать.

Дорога тянулась в гробовом молчании, прерываемом только мерным шорохом шин по асфальту и тихим попискиванием радара. Лера застыла у пассажирского окна, как манекен в дорогой витрине — неподвижная, стеклянная, с пустым взглядом, устремленным в серое марево города. Я периодически косился на неё, пытаясь просчитать ходы наперед. В этой «конструкции», которую я взялся перестраивать, было слишком много неучтенных рисков, слишком много переменных, которые могли обрушить всё здание.

По-хорошему, её надо бы перевезти ко мне прямо сейчас. Запереть в четырех стенах, отобрать ключи, вырубить связь, чтобы она забыла само звучание чужих голосов. Но с этой отличницей такой фокус не прокатит — у неё предки слишком дотошные, вцепились в девку мертвой хваткой. Лера — не Инга, которая может пропадать неделями на вписках, и никто не хватится. Лера — девочка-колокольчик, гордость семьи. Родители в ней души не чают, небось, график её посещений универа знают назубок, до каждой перемены. Если она вдруг съедет к какому-то татуированному хмырю с района, они через час будут стоять у моего порога с ОМОНом, прокуратурой и святой инквизицией в придачу. Мне этот кипиш нахер не сдался, у меня и так хвостов в органах хватает, едва успеваю «заносить» нужным людям.

Мне нужно всего два месяца — ну, максимум до Нового года. Поводить её за ручку на виду у всех, закрепить статус «моей бабы», чтобы даже у Костыля вопросов не возникало, а потом — в свободное плавание. Иди, черти свои домики, строй светлое будущее. Про ту ночь на даче я вообще не парился. Даже если она через полгода решит что-то вякнуть — кто поверит? В универе нас уже видели вместе, за три месяца все привыкнут к мысли, что мы пара. Скажут: «Сама дала, а теперь цену набивает или мстит за то, что бросил». Бабьи сказки, классика жанра.

Но вот родоначальники её — это реальная засада. Этих старых волков, её отца, не проведешь дешевыми понтами. Он по её лицу сразу раскусит, что дочка не по любви в мои лапы прыгнула, а по принуждению. Значит, мне надо держаться от них подальше, как от чумы. А её — привязать так плотно, морально сломать так качественно, чтобы она сама им врать начала, сама выдумывала истории о нашем «счастье», лишь бы меня не злить. И Ингу, дуру набитую, надо в узде держать, чтоб под кайфом лишнего не ляпнула. У Инги язык — как помело, может всю схему слить за одну дорожку кокса.

Я мельком глянул на её бледный, почти прозрачный профиль. На шее под густым слоем тональника, который она, видимо, накладывала дрожащими руками, всё равно угадывалась тень от моего «клейма».

— Ну чё ты, — подал я голос, стараясь звучать не так агрессивно, почти по-человечески, как будто мы обычная пара после небольшой размолвки. — Как там... внизу? Мазью мазала, которую я велел? Полегчало?

Она даже не повернулась. Только плечи напряглись.

— Уже лучше, — выдавила она из себя. Каждое слово звучало так, будто она выплевывала битое стекло прямо мне в лицо.

Я понимал, что спать с ней сейчас — дохлый номер. Катька предупреждала: разворотил я её знатно, там живого места нет, воспаление может начаться. Снова посмотрел на её тонкую талию, на эти бедра под джинсами. В голову лезли паскудные, грязные мысли, от которых кровь приливала к паху. Интересно, если я ей сегодня предложу сделать минет... она после этого вены себе вскроет или просто в обморок упадет от отвращения?

Я тяжело вздохнул, сжимая руль до хруста в суставах. Нет, блядь, слишком рано. Она и так на грани, психика трещит по швам, я слышу этот треск в её молчании. Если сейчас нажать еще сильнее — точно руки на себя наложит, а мне дохлая архитектурша в коллекции не нужна. Это же не победа будет, а техническое поражение. Придется, сука, ждать. Работать рукой в ванной, как малолетке-переростку. Позорище, Картамаз, докатился до ручки из-за одной мажорки с замашками королевы.

И вот что за хрень меня бесила больше всего: у меня никогда не было проблем с бабами. Никогда. Были и модели местные, и шкуры подзаборные, которые за дозу или шмотку готовы были на всё, даже девственницы из «приличных» сами в постель прыгали, глазки строили, умоляли, чтоб я был «тем самым первым». Поехать сейчас и снять напряжение с какой-нибудь Галей или Сонькой — дело пяти минут. Они только рады будут, хвостами завиляют, как побитые собаки. Но, сука, не хочется. Вообще ни на кого не встает. После Леры, после её яростного, отчаянного сопротивления, после того, как я взял её силой и буквально пометил собой, все остальные кажутся безвкусным, дешевым пластиком. Как будто я попробовал выдержанный коньяк, и теперь паленая водка в горло не лезет.

Такой, как она, у меня еще не было. Она другая. В ней есть стержень, какая-то внутренняя сталь, которую я никак не могу перекусить, и это заводит больше любого стриптиза. Она настоящая. И я хочу её распробовать полностью, методично, дюйм за дюймом, когда она перестанет вздрагивать от каждого моего жеста. Хочется научить её многому, показать, как это бывает по-взрослому, когда кричат не от боли, а от удовольствия, которое граничит с безумием. Хочется поэкспериментировать с ней в постели, когда она заживет. И пока я ею не насыщусь, пока не выжму из неё всё до последней капли, мой дружок, походу, хрен на кого другого посмотрит. Придется терпеть и заниматься дрессировкой.

Когда мы затормозили у её подъезда — она не стала ждать, пока я заглушу мотор или, упаси бог, открою ей дверь. Она рванула ручку так, будто из горящего дома выпрыгивала, спасая жизнь. Выскочила на асфальт, и я увидел, что её трясет — крупной, лихорадочной дрожью. Она обернулась ко мне, и в глазах плеснулось столько ненависти, что я невольно прищурился. Если бы взгляды могли убивать, я бы уже догорал в аду.

— Ты козел, Картамазов! — выплюнула она, вцепившись в дверцу машины так, что костяшки побелели. Голос сорвался на хрип. — Ты просто кусок ничтожества. Очень плохой, гнилой человек. И ты обязательно сдохнешь, слышишь? Рано или поздно ты подохнешь в какой-нибудь вонючей, грязной канаве, и никто, слышишь, никто о тебе даже не вспомнит! Ты — пустое место! Ты — ошибка природы!

Я почувствовал, как внутри вскипает горячая, густая и темная злость, а кулаки сами собой сжимаются на кожаном руле. Хотелось выйти, встряхнуть её так, чтобы зубы клацнули, и популярно объяснить, кто тут пустое место. Но я сдержался. Силой воли заставил себя остаться в кресле. Оперся локтем о дверной проем, посмотрел на неё сверху вниз — взъерошенную, злую, до смерти напуганную, но всё еще пытающуюся кусаться.

— Сказала? Полегчало? — я чуть прищурился, фиксируя её взгляд своим. — А теперь иди отдыхай, принцесса. Душ прими, чертежи свои порисуй, успокойся. Вечером я к тебе заеду. Проверим, как ты усвоила сегодняшний урок этикета. И не вздумай дверь не открыть или телефон вырубить — ты знаешь, я и через окно зайду, и дверь с петель сниму, мне не привыкать.

Она ничего не ответила. Просто развернулась и почти бегом, спотыкаясь на ровном месте, бросилась в подъезд. Я проводил её взглядом, пока тяжелая железная дверь не захлопнулась с глухим стуком, похожим на выстрел. Достал сигарету, чиркнул старой «Зиппо».

«В канаве, значит? Ну-ну. Посмотрим еще, Острожская, кто из нас первый в этой канаве окажется. Я — или твоя хваленая гордость».

Я нажал на газ, вжимая педаль в самый пол. Машина взревела, оставляя за собой облако сизого, вонючего дыма. Вечер обещал быть долгим, а ночь — еще длиннее.

Я припарковал тачку у «Бастиона» через сорок минут. Это место — старый, полузаброшенный складской комплекс в промышленной зоне, на окраине, где город медленно умирал, — было нашей цитаделью. Снаружи — облезлый бетон, ржавая арматура и колючая проволока по периметру, внутри — мир, живущий по своим часам, своим законам и своей морали. Здесь ошивались все: от зеленых малолеток, мечтающих о первой «зоновской» татуировке и быстром бабле, до тертых калачей, чьи лица светились в полицейских сводках чаще, чем прогноз погоды по телевизору.

Но сегодня у входа было непривычно тихо. Обычно тут музыка орет, пацаны на капотах сидят, а сегодня — тишина, которую можно резать ножом. Пара черных, наглухо тонированных внедорожников у главного входа заставила моих пацанов на крыльце приумолкнуть и спрятать сигареты в кулак.

Старшие приехали. Это всегда означало либо большие деньги, либо большие проблемы. Чаще — и то, и другое сразу.

Многие наивно полагают, что лихие девяностые растворились в воздухе вместе с малиновыми пиджаками и беспорядочной стрельбой на вещевых рынках. Полная чушь. Никуда они не делись. Просто те, кто выжил и не сел на пожизненное, сменили спортивки на итальянские костюмы, а открытый беспредел — на грамотные, многоуровневые схемы. Такие группировки — фундамент этого города, его невидимый скелет. Мы для обывателей и прессы просто «местная шпана», хулиганы с окраин, но на деле мы — пехота. Мы держим улицы, собираем дань, платим долю в общак и ходим под плотным колпаком у тех, кто гораздо старше, серьезнее и бесконечно злее.

Я зашел в «кабинет» — просторную комнату в глубине склада, где пахло дорогим коньяком, натуральной кожей и оружейным маслом. Окна здесь были заколочены листами железа, а освещение — тусклым, желтоватым. За тяжелым дубовым столом сидели двое: Седой и Боксер. Настоящие волки, пережившие не одну войну за передел собственности. Седому было под полтинник, его взгляд прошивал насквозь, как рентгеновский луч, выискивая в тебе ложь или слабость.

— Ну че, Картамаз, заходи, присаживайся, — голос Седого был тихим, почти шепотом, но от него по моей спине пробежал ощутимый холодок. — Слышали мы, ты в университетах начал бенефисы устраивать. Девку какую-то не поделил с местным планктоном? Кровь в голову ударила? Или ты решил, что мы тебе платим за охрану архитектурных памятников?

Я не успел вставить ни слова, не успел даже рот открыть для оправданий. Боксер, массивный мужик с кулаками размером с мою голову и лицом, похожим на кусок битого кирпича, резко поднялся. Удар в челюсть прилетел молниеносно, я даже не успел моргнуть. В голове зазвенело, в глазах вспыхнули тысячи звезд, и я отлетел к стене, больно приложившись лопаткой о металлический стеллаж.

Встал, пошатываясь, вытирая рукавом куртки кровь, хлынувшую из разбитой губы. Второй удар — под дых — выбил из меня весь воздух. Я сложился пополам, хватая ртом пустоту, чувствуя, как внутренности завязываются узлом. Сопротивляться? Даже в мыслях не было. Это — дисциплина. Это — иерархия. Если ты косячишь и подставляешь район под лишнее внимание мусоров из-за своего гона — ты получаешь люлей. Без обид, без ненависти, просто как рабочий момент.

— Это тебе для профилактики, Тёма, чтоб не забывал, где работаешь, а где гуляешь, — Боксер сел обратно в кресло, как ни в чем не бывало, и пригубил коньяк. — Нам шум в центре не нужен. Нам нужно спокойствие и тишина.

Я выпрямился, с трудом сглатывая соленую юшку, сплюнул в грязный платок и достал из внутреннего кармана куртки увесистую пачку купюр, перетянутую резинкой. Оброк за спокойствие на квартале. Положил деньги на стол. Седой кивнул, даже не глядя на сумму — он знал, что я не рискну крысятничать.

— Ладно, замяли, — Седой перешел к делу, его голос стал деловым. — После Нового года, на каникулы, приедут наши люди из области. Большой караван. Будет серьезный движ по переброске товара, и нам нужны твои проверенные пацаны. Те, кто не болтает и умеет быстро крутить баранку. И ты сам. Головой отвечаешь за маршрут через промзону. На тебя рассчитывают, Артём. Не подведи нас из-за своей юбки.

Я кивнул, стараясь дышать ровнее, хотя ребра ныли немилосердно. Отказаться было невозможно — это был бы мой последний день.

— И еще, — Седой вдруг достал из-под стола новую, запечатанную колоду карт. — Будет большая игра. Серьезные люди приедут из столицы, любят они наше гостеприимство. Могли бы, конечно, в официальное казино завалиться, как цивилизованные инвесторы, но там скучно, там нет нерва. Будем играть здесь, по-нашему, по-старому. Катать будем на интерес и на очень, очень большие деньги.

Он посмотрел на меня с легкой, почти отеческой усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего. Седой сам обучал меня искусству игры, когда мне было шестнадцать. Он ломал мне пальцы за малейшие ошибки в тасовании и заставлял часами, до кровавых мозолей, крутить колоду, пока руки не превращались в один сплошной судорожный зажим. Он сделал из меня профессионального игрока, который по микродвижению зрачка или по тому, как пульсирует жилка на шее, понимает, когда оппонент блефует.

— Я буду готов, Александрович. Карты помнят руки, — ответил я, чувствуя, как в груди, под сломанными ребрами, разгорается привычный, холодный азарт игрока. Это было единственное, что я по-настоящему любил в этой жизни.

Выйдя из комнаты через полчаса, я чувствовал себя так, будто меня пропустили через промышленную мясорубку. Скула опухла и налилась фиолетовым, ребра ныли при каждом вздохе, а в голове стоял гул, похожий на шум прибоя. Я направился в общий зал склада, где тусовалась моя стая.

Там атмосфера была проще и грязнее: дым стоял такой, что хоть топор вешай, мат-перемат, водяра в пластиковых стаканах и дешёвый, давящий на мозги фонк из хрипящих динамиков старого музыкального центра. Пацаны сидели на ящиках и старых автомобильных креслах.

— О, Тёма! — Валет подлетел ко мне первым, его глаза блестели от выпитого и азарта. — Живой? Сильно прессанули? Мы видели, как ты оттуда выходил, лицо — как у боксера после двенадцати раундов…

— Отъебись, Валет, не до тебя сейчас, — я грубо оттолкнул его и сел в самом темном углу на продавленный, воняющий псиной диван.

Пацаны продолжали тусить, ржали, обсуждали, кого вчера натянули на бабки и какую тачку вскрыли в соседнем районе. Обычный вечер в «Бастионе». А я сидел, прикрыв глаза, и курил одну сигарету за другой, не чувствуя вкуса табака. Перед глазами навязчиво стояла Лера. Её бледное, застывшее лицо, её страшные слова про канаву, её трясущиеся руки, когда она пыталась от меня убежать.

Странная хрень, просто мистика какая-то: меня только что избили старшие, на кону — опасное дело с товаром и большая игра, где можно потерять всё, а я, как последний романтик из дешевой книжки, думаю о том, не забыла ли она намазать ту чертову мазь, что Катька оставила. Думаю о том, что она сейчас делает в своей чистой, светлой квартире.

Внутри ворочалось что-то липкое, тяжелое и совершенно мне не свойственное. Адреналин после разборок в кабинете начал отходить, оставляя место тяжелой, свинцовой усталости. Нужно было смыть с себя этот день, переодеться в чистое, замазать синяки и снова идти к ней. К своей «архитекторше», которая ненавидит меня каждой клеткой своего тела, но которая теперь намертво вписана в мой план игры до самого финала.

— Сизый, плесни колы со льдом, — бросил я в пустоту, глядя в грязный, покрытый паутиной потолок склада.

Вечер обещал быть долгим и изматывающим. Мне нужно было снова надеть маску хозяина жизни, маску хищника, и пойти туда, где меня проклинают на каждом вдохе. В этом и была вся соль моей жизни: я чувствовал себя живым только тогда, когда шел против ветра, когда заставлял мир прогибаться под себя. И Лера Острожская была моим самым сложным, самым желанным проектом.