Глава 13

Валерия Острожская

Лифт полз вверх с надрывным металлическим скрежетом, который отдавался в моем затылке острой, пульсирующей болью. Я смотрела на свои руки, вцепившиеся в тяжелый тубус, и не узнавала их. Костяшки побелели, пальцы мелко дрожали, а под ногтями, казалось, до сих пор забилась та серая дачная пыль, которую невозможно вытравить из памяти. Пыль, смешанная с запахом страха и дешевого бетона.

Перед глазами стояла одна и та же картинка, выжженная на сетчатке: Макс. Его ярко-синяя футболка на сером, бездушном асфальте. Хриплый, захлебывающийся звук его дыхания — звук, который я буду слышать в каждом порыве ветра. Максим, который еще утром смеялся, спорил о проектах и звал меня есть пиццу с ананасами, теперь превратился в сломанную куклу. И это сделала я. Не своими руками, нет — моим присутствием. Моей «чистотой», которая привлекла зверя.

Я чувствовала себя не просто загнанной в угол — я чувствовала, как этот угол смыкается, превращаясь в тесный гроб. Артём... Это имя теперь пахло для меня железом и гарью. Он не был просто хулиганом, не был «плохим парнем» из дешевых романов, которыми зачитывалась Инга. Он был стихией. Холодной, расчетливой и абсолютно лишенной человечности. В его взгляде, когда он смотрел на Макса, не было даже злости — только скука хищника, придавившего лапой мешающее насекомое.

Двери лифта разъехались. Я вышла в пустой коридор, едва переставляя ватные ноги. Каждый шаг отзывался ноющей болью внизу живота и в коленях, напоминая о том, что я больше не принадлежу себе. Я — территория. Отвоеванная, помеченная чужими шрамами и синяками.

Дома меня встретил запах карамельного попкорна и беззаботный, почти истеричный смех. Инга выпорхнула в прихожую, сияя так, будто за её спиной выросли крылья, а не висела тень надвигающейся катастрофы.

— Лерка! Ну наконец-то! — она подлетела ко мне, обдав густым ароматом своих приторных духов, от которых у меня закружилась голова. — Я видела в окно машину Артёма! Боже, он такой классный, да? Я знала, знала, что ты не устоишь. Ты всегда строила из себя ледяную леди, но перед таким мужчиной… Лер, это же настоящий пожар! Денис говорит, Артём вообще ни на кого так не смотрел раньше. Ты его зацепила, представляешь? Ты теперь в «высшей лиге»!

Я молча стащила кроссовки, не поднимая глаз. Её голос доносился до меня как сквозь слой плотной ваты. Каждое её слово, наполненное восторгом, вызывало у меня физическую тошноту.

— Инга, — выдохнула я, пытаясь унять дрожь в коленях.

— Нет, ты послушай! — она не унималась, следуя за мной на кухню, где на столе стояла огромная миска с попкорном и два пустых бокала. — Я так рада за нас. Теперь мы будем гулять парами, это же мечта! Артём, Денис… Нас все в городе будут бояться и уважать. Ты видела, как он на тебя смотрит? Будто ты — его самая дорогая находка. Это так романтично, Лерка! Прямо как в той «темной романтике», помнишь, я тебе пересказывала? Про похищение и страсть?

Омерзение поднялось к горлу горькой волной. Я посмотрела на сестру. На её неестественно расширенные зрачки, на этот нездоровый, лихорадочный блеск в глазах, на её тонкие пальцы, которые привычно и нервно тянулись к телефону. Внутри меня что-то окончательно треснуло. Та светлая, правильная Лера, которая всегда оберегала старшую, хотела сейчас закричать, ударить её, вытрясти из неё эту розовую дурь вместе с остатками наркотического угара.

Но я сжала кулаки. Я собрала последние крупицы своего терпения, своей выдержки. Мне нужно было достучаться до неё, пока этот пожар не сожрал нас обеих.

— Сядь, Инга. Пожалуйста, — я присела на край стула, чувствуя, как спина каменеет, превращаясь в бетонную опору.

— Ой, ну что ты такая серьезная? Опять будешь читать нотации про начерталку и нормы СНиП? — она хихикнула, но всё же присела напротив, продолжая машинально жевать попкорн.

Я глубоко вздохнула, глядя в окно на засыпающий город, который теперь казался мне огромным капканом.

— Инга, посмотри на меня. Внимательно. Тебе кажется, что это игра. Кино, красивая сказка о «плохих парнях», которые исправляются ради любви. Но реальность — это не страницы в твердом переплете. Ты понимаешь, во что мы вляпались? Ты видела этих людей в деле? Денис… он дает тебе то, что медленно убивает тебя, Инга. Ты пропускаешь пары, ты не спишь ночами, твои глаза… они стали чужими. Ты думаешь, это свобода? Это поводок.

Инга нахмурилась, её беззаботная улыбка начала медленно сползать, обнажая капризную обиду.

— Лер, не начинай свою лекцию по морали…

— Нет, я начну! — мой голос окреп, хотя в нем всё еще дрожало отчаяние. — Артём — это не принц. Это человек, который живет по законам, где нет места жалости. Если мы совершим хоть один неверный шаг, если ты продолжишь играть в эти «игры» с веществами и Денисом… нас никто не спасет. Ни папа, ни его связи. Мы в чужом мире, Инга. В мире, где за ошибки платят не деньгами, а кровью. Сегодня я поняла, что мы для них всего лишь трофеи. Красивые вещи, которые можно сломать, если они перестанут радовать глаз.

Я подалась вперед, накрывая её ледяную руку своей ладонью.

— Я прошу тебя, очнись. Ради мамы, ради папы. Давай попробуем вернуться к учебе. Давай ограничим эти встречи. Ты не понимаешь, насколько опасно быть «своей» для таких людей. Ты думаешь, это защита? Нет, Инга. Это клетка. И прутья в ней уже начинают раскаляться.

Инга резко выдернула руку, её лицо исказилось от злости.

— Ты просто завидуешь! — выкрикнула она, вскакивая со стула так резко, что миска с попкорном качнулась. — Завидуешь, потому что Артём выбрал тебя, а ты не знаешь, что делать с такой силой! Тебе страшно, потому что ты привыкла всё контролировать, а он… он тебя не спрашивает! Это любовь, Лера! Настоящая, дикая, необузданная страсть, а не твои скучные расчеты и чертежи!

— Ты вообще себя слышишь?! — я тоже вскочила, и стул с грохотом отлетел к стене. — «Дикая любовь»? Инга, это называется не любовь, это называется криминальная хроника! Очнись! Ты хоть понимаешь, что Денис тебя просто использует, чтобы подлизаться к Картамазову? Ты для них — входной билет в «приличное общество», забавная игрушка с хорошей фамилией, а не муза!

— Замолчи! Не смей так говорить о Денисе! — Инга сорвалась на визг, её лицо пошло красными пятнами, а зрачки стали еще шире, делая её похожей на безумное привидение. — Ты всегда была такой: правильной, сухой, идеальной Лерочкой! Ты ненавидишь всё, что не укладывается в твои чертежи! А я хочу жить! Хочу чувствовать пульс жизни, а не высчитывать нагрузку на несущие балки! Тебе не понять, каково это — когда ради тебя готовы на всё!

— На что «на всё», Инга?! — я кричала так, что сорвала голос, чувствуя, как в горле саднит. — На то, чтобы затащить в притон? На то, чтобы подсадить на дрянь, от которой у тебя руки трясутся каждое утро? Ты посмотри на себя! Ты же превращаешься в тень!

— Да пошла ты! — Инга схватила со стола стакан и с силой швырнула его в раковину. Стекло разлетелось на тысячи мелких брызг, сверкающих в свете люминесцентных ламп. — Знаешь что? Мне надоело! Надоело твое вечное нытье, контроль и эта физиономия великомученицы! Я не останусь здесь ни минуты. Я съеду к Денису. Буду жить так, как хочу я, а не так, как прописано в твоем моральном кодексе!

— Ты с ума сошла? — я похолодела, чувствуя, как реальность окончательно рассыпается. — Что ты скажешь родителям? Что папа скажет, когда узнает, где и с кем ты живешь?

— Я сама им всё скажу! — она вызывающе вскинула подбородок, и в этом жесте было столько глупого, детского упрямства, что мне захотелось завыть от бессилия. — Скажу, что влюбилась. Что мы взрослые люди. Да, они будут орать, папа будет рвать и метать, но они поймут! Они любят меня! Они примут мой выбор, потому что это моя жизнь!

Я смотрела на неё и видела перед собой абсолютно чужого человека. Моя сестра, которую я знала всю жизнь, чьи косички я заплетала в детстве, растворилась в дыму дешевых сигарет и ядовитых книжных фантазиях. Она верила, что жизнь — это черновик, который можно легко переписать. Она не понимала, что Картамазов и его свора не дают вторых шансов.

— Хорошо, — тихо, пугающе спокойно сказала я, и слезы наконец обожгли щеки, оставляя соленые дорожки. — Хорошо, Инга. Это твой выбор. Уезжай. Живи в этой грязи, употребляй, делай что хочешь. Я умываю руки. Больше я не сделаю ни шага, чтобы тебя вытащить из этого болота.

Я подошла к ней вплотную, глядя прямо в её лихорадочные, пустые глаза.

— Но запомни: когда ты очнешься на грязном полу в каком-нибудь вонючем подъезде и поймешь, что твоя «дикая любовь» — это просто способ вытереть об тебя ноги… не звони мне. Не плачь в трубку. Я предупреждала.

Инга ничего не ответила, лишь злобно фыркнула, толкнула меня плечом и бросилась в свою комнату, гремя вешалками и швыряя вещи в дорожную сумку.

Я развернулась и, едва видя дорогу из-за пелены слез, ушла к себе. Захлопнула дверь, повернула ключ — мой последний рубеж обороны — и рухнула на кровать прямо в одежде. Меня трясло так, что зубы выбивали чечетку. Каждая клетка тела ныла от перенапряжения, а мозг отказывался обрабатывать тот объем ужаса, который обрушился на меня за последние сутки.

Макс на асфальте… Артём в душе… Инга со шприцем… Все эти образы сплелись в один кошмарный, удушающий клубок. Я зарылась лицом в подушку, пытаясь заглушить всхлипы. Обида на сестру жгла сильнее, чем синяки на запястьях. Она предала нашу семью. Она предала меня ради иллюзии, которая её же и погубит.

От невыносимого стресса и выплаканных слез сознание начало медленно гаснуть. Организм просто отключился, не в силах больше выносить это давление. Я провалилась в тяжелый, липкий сон, где по белым архитектурным чертежам медленно расползались черные пятна крови, а в дверях стоял Артём и молча ждал, когда я открою глаза.

Я не знаю, сколько проспала. Час? Три? Меня выдернул из небытия звук, который в моем нынешнем состоянии был страшнее взрыва.

Грохот грома за окном слился со звуком открывающейся двери. Я резко подскочила на кровати, сердце зашлось в безумном ритме, выбивая чечетку о ребра. В комнате было темно, лишь сизый свет уличных фонарей, размытый струями дождя, ложился на пол неровными полосами.

Вспышка молнии на мгновение превратила пространство в негатив. Ослепительно белый свет выхватил из темноты высокую фигуру в дверном проеме. Я увидела темные пятна на лице, блеск чего-то влажного на одежде и застывшую, хищную позу человека, привыкшего брать то, что хочет.

— А-а-а! — крик вырвался из моего горла прежде, чем я успела осознать, кто это. Это был чистый, первобытный ужас человека, за которым пришла сама смерть.

Щелкнул выключатель. Резкий свет ламп больно ударил по расширенным зрачкам, заставляя зажмуриться до цветных кругов перед глазами.

— Ты чего, малая? Это я, — голос Артёма прозвучал непривычно хрипло, надломленно, будто каждое слово давалось ему с трудом.

Я открыла глаза и замерла, боясь даже вздохнуть. Он выглядел жутко. Кожаная куртка была расстегнута, на светлой футболке под ней расплывались огромные бурые пятна. Лицо… та сторона, которую не скрывала тень, представляла собой сплошную гематому. Рассеченная бровь, распухшая губа, из которой всё еще сочилась темная кровь, и глубокая ссадина на скуле.

Не говоря больше ни слова, он стянул куртку и бросил её прямо на мой светлый ковер, оставив на нем темные следы. Следом полетела пропитанная кровью футболка. Я невольно отпрянула к самому изголовью: его торс, и без того отмеченный старым шрамом, теперь был «украшен» свежими багровыми пятнами и кровоподтеками. Он выглядел так, будто только что вышел из мясорубки, где его пытались переломать, но не сумели.

Артём тяжело опустился на край моей кровати. Матрас прогнулся под его весом, и я почувствовала исходящий от него запах: к привычному табаку и ночному холоду примешался металлический, солоноватый запах свежей крови.

— Аптечку принеси. Живо, — бросил он, не глядя на меня. В его голосе не было просьбы — только приказ, не терпящий возражений.

Я поднялась на негнущихся ногах. В голове всё еще стоял гул от недавнего сна и крика Инги, но вид окровавленного, избитого Артёма действовал отрезвляюще. Когда я вернулась из ванной с белой коробкой, руки так дрожали, что перекись водорода внутри глухо позвякивала о флакон со спиртом.

Я присела рядом, стараясь сохранять максимальную дистанцию. Мои пальцы, коснувшиеся его горячего лица с ватным диском, ходили ходуном.

— Смелее, архитектурная. Не убью, — процедил он сквозь зубы, когда я невольно вздрогнула от его резкого, болезненного выдоха.

Я начала обрабатывать рассеченную бровь. Артём не закрыл глаза. Он смотрел на меня в упор — тяжело, внимательно, ловя каждое мимолетное движение моих ресниц. Я видела, как бешено пульсирует жилка у него на виске.

И вдруг, среди этого парализующего страха, внутри меня что-то изменилось. Глядя на его разбитые губы, на то, как ему больно делать каждый вдох, я почувствовала странный, темный прилив удовлетворения. Моя «светлая сторона», о которой я так пеклась в разговоре с сестрой, на мгновение отступила, пропуская вперед что-то злое, мстительное и очень древнее.

«Так тебе и надо», — пронеслось в голове ядовитой змеей.

Я специально прижала ватку со спиртом к открытой ране чуть сильнее, чем того требовала осторожность. Артём резко втянул воздух сквозь зубы, его мышцы на плечах каменели, превращаясь в узловатые жгуты, но он не отстранился. Наоборот, он чуть подался вперед, сокращая расстояние между нами до опасного минимума.

Я ликовала. Глубоко внутри, в самой темной глубине израненной души, я праздновала эту маленькую, ничтожную победу. Тот, кто считал себя богом и хозяином жизни, кто безжалостно сломал меня и изувечил Макса, сейчас сидел передо мной — избитый, окровавленный и полностью зависимый от моих рук, держащих антисептик. Это было жалкое, крошечное возмездие, но в этот момент оно казалось мне слаще самого дорогого вина.

— Кто это сделал? — тихо спросила я, пластырем стягивая края рваной раны на его скуле.

Артём усмехнулся, и эта гримаса боли на его лице заставила моё сердце пропустить удар.

— Тот, кому можно, малая. Тот, кому можно... — он внезапно перехватил мою руку, не давая убрать её от своего лица. Его пальцы были горячими, жесткими и пахли порохом. — Ты ведь рада, да? Вижу, как глазенки блестят. Нравится смотреть, как я истекаю юшкой? Нравится видеть меня слабым?

Я не ответила, лишь попыталась высвободить запястье, но он сжал его крепче, заставляя смотреть прямо в свои темные, как ноябрьское небо, глаза, в которых сейчас плескалась неприкрытая тьма.

— Сядь, — коротко приказал он, и прежде чем я успела возразить, его мощные руки обхватили мою талию, рывком усаживая к себе на колени.

Я оказалась верхом на нем, лицом к лицу. Мои колени упирались в матрас по обе стороны от его бедер. Я инстинктивно уперлась ладонями в его горячую, избитую грудь, пытаясь оттолкнуться, дистанцироваться от этого пугающего, лихорадочного жара.

— Пусти… ты с ума сошел, тебе больно, у тебя наверняка ребра сломаны… — зашептала я, чувствуя, как паника снова подступает к горлу, перекрывая дыхание.

— Ш-ш-ш, — он прижал палец к моим губам, пресекая всякий протест. Его дыхание, пахнущее кровью и крепкой мятой, обжигало лицо. — Секса не будет, малая. Расслабься. Катька велела тебя беречь, а я сегодня послушный мальчик. Я просто хочу тебя поцеловать. По-настоящему. Чтобы ты запомнила этот вкус.

Я замерла, плотно сжав губы. Внутри всё заледенело. Поцеловать? После того, что он сотворил? После того, как он превратил мою упорядоченную жизнь в дымящиеся руины? Я смотрела на его разбитое лицо и чувствовала только глухую, бессильную ярость, смешанную с отвращением.

— Не надо… — едва слышно выдохнула я, пытаясь отвернуться.

Он не стал уговаривать или просить. Грубо перехватив мой подбородок, он силой повернул мою голову обратно.

— Надо, Лера. Мне — надо.

Он прижался к моим губам внезапно, накрывая их своими — горячими, солеными от крови и невыносимо требовательными. Вначале я сидела как каменное изваяние, высеченное из холодного мрамора. Мои губы были плотно сомкнуты, руки безвольно лежали на его плечах. Я не хотела давать ему ни капли взаимности, ни единого шанса почувствовать мою податливость или слабость.

Но Артём не привык к отказам, они его только раззадоривали. Он начал хозяйничать, как безжалостный захватчик на оккупированной территории. Он кусал мои губы до боли, заставляя их разомкнуться, а когда я вскрикнула от неожиданности, его язык ворвался внутрь. Это был долгий, изматывающий поцелуй, лишающий воли и кислорода. Он исследовал мой рот жадно, властно, не оставляя мне ни сантиметра личного пространства. Мы прерывались только на короткие, судорожные вдохи, после которых он снова впивался в меня, словно пытался выпить саму мою душу, заменить мою личность своей.

Его руки не знали покоя, они блуждали по мне, заново переписывая границы моего тела. Одна ладонь собственнически сжала мою ягодицу, вминая пальцы в плоть сквозь ткань брюк, другая скользнула под футболку. Я вздрогнула и задохнулась, когда его холодные, огрубевшие пальцы коснулись нежной кожи спины, медленно поднимаясь выше, к груди. Он сжимал её грубо, уверенно, по-хозяйски, и от этого прикосновения по моему телу пробегала волна ледяного отвращения.

В отличие от него, чьё тело вибрировало от явного, животного возбуждения, я оставалась мертвой внутри. Моё тело не откликалось. Не было ни «бабочек», ни того сладостного томления, о которых писала в своих книжках Инга. Была только свинцовая тяжесть его рук, тупая боль в разбитых губах и липкое, грязное ощущение того, что меня снова разбирают на части, как сложный чертеж.

Когда он наконец отстранился, мои губы горели и опухли, а его дыхание стало прерывистым и рваным. Я чувствовала, как его плоть стоит колом в тесных штанах, упираясь мне в бедро. Его глаза потемнели, превратившись в две бездонные шахты, полные тёмного, необузданного пламени, способного испепелить всё живое.

— Черт… — прохрипел он, борясь с собственным телом, которое требовало продолжения.

Одним резким движением он повалил меня на кровать, придавливая своим тяжелым, израненным торсом. Его сердце билось о мои ребра как раненый зверь в тесной клетке. Он зарылся носом в изгиб моей шеи, жадно вдыхая запах моих волос, и я почувствовала, как его всего колотит мелкая, едва заметная дрожь — то ли от боли, то ли от избытка адреналина.

— Спи, — приказал он голосом, который вибрировал от сдерживаемого возбуждения и физической муки. — Просто спи. Рядом со мной. И не вздумай дергаться. Я сегодня слишком устал, чтобы играть в твои «нет».