Глава 14

Артём Картамазов

Утро началось с того, что в башку как будто вбили раскаленный лом, а потом провернули его пару раз для верности. Ребра ныли так, будто Боксер вчера не просто пробил мне «двоечку», а станцевал на моей грудной клетке чечётку. Хреново. Каждое движение отдавалось вспышкой боли, но была еще одна проблема, пониже пояса, и она заявляла о себе куда громче, чем все отбитые почки мира.

Я проснулся с таким лютым стояком, что джинсы, в которых я вырубился, казались тесными испанскими сапогами. Член пульсировал, требуя разрядки здесь и сейчас. Тело мелко дрожало, адреналин вперемешку с тестостероном гнал кровь по жилам так, что в ушах стоял гудящий шум, как от высоковольтных проводов.

Лера спала рядом, уткнувшись носом мне в изгиб шеи. Её дыхание — ровное, спокойное, блядь, почти святое — обжигало мне кожу. Я лежал, не шевелясь, и медленно перебирал пальцами её волосы. Шелковые. Тонкие. Совсем не похожие на ту паклю, что обычно оставалась у меня в руках после ночей с Галей или остальными шкурами.

Вчерашняя ночь крутилась в голове как зацикленный трек. Тот поцелуй... Сука, я сам от себя такого не ожидал.

Никто, блядь, ни одна живая душа не знала, почему я никогда не целуюсь. Это дерьмо тянулось из самого детства, из той гнилой конуры, где моя мамаша-наркоманка меняла меня на дозу, позволяя своим «гостям» делать со мной что угодно. Один из тех ублюдков любил целоваться... С тех пор меня выворачивало наизнанку от одной мысли о чужих слюнях и близости лиц. Это было табу. Мой личный ад.

Однажды какая-то смелая сука решила проявить инициативу и впилась мне в губы — меня вырвало прямо на неё. Буквально. С тех пор все девки на районе знали: тронешь Картамаза за лицо — останешься без зубов. В сексе мне было насрать на их кайф. Я входил жестко, сбрасывал напряжение, как сливают лишнее масло из движка, и уходил. Мясо есть мясо.

Но вчера... вчера в этой комнате что-то щелкнуло. Глядя на неё, на эту гордую архитектуршу, я до последнего ждал, что меня накроет тошнота. Ждал спазма в горле, привычного отвращения. А вместо этого почувствовал голод. Дикий, сука, первобытный голод. Я зацеловал её так, что у самого искры из глаз посыпались. Организм не взбунтовался. Наоборот — он требовал еще. Я едва сдержался, чтобы не разорвать её на части прямо там, наплевав на советы Катьки и её разорванное нутро.

— Хватит нежничать. Пора просыпаться, принцесса.

Я наклонился к её уху, вдыхая запах чистой кожи, вытянул губами складку на её шее и резко прикусил. Оставил жирный, багровый засос, который тут же облизал языком, смакуя металлический привкус мази и её девичьего тепла. Язык медленно пополз выше, очертил линию подбородка и влажно, по-хозяйски, мазнул по её нижней губе.

Лера подорвалась мгновенно, как будто её током шибануло. Глаза шальные, сонные, в них — мгновенный переход от непонимания к ярости. Хлёсткий звук пощечины разрезал утреннюю тишину. Попала четко по моей и без того разбитой скуле. Сука, искры из глаз посыпались, а в голове зазвенело.

— Ты совсем берега попутала, Острожская?! — я перехватил её запястье, вжимая его в матрас.

— Убирайся! Убирайся из моей комнаты! — она шипела, как дикая кошка, пытаясь вырваться, но куда ей против моего веса. — Не смей меня трогать, животное!

— Слышь, ты, — я навалился сверху, придавливая её к постели, игнорируя вспышку боли в ребрах. — Мы, походу, вчера не договорили. Повторяю для особо одаренных: я твой парень. По-настоящему. И в этом доме, и в твоем долбаном универе. Ты теперь при мне, и вести себя будешь соответственно. Поняла, блядь?

Она замерла. Дыхание частое, прерывистое, в глазах — холодная безнадёга. Она поняла. Я видел, как её сопротивление гаснет, сменяясь подчинением, которое я из неё выбивал. Она перестала дергаться, лишь смотрела на меня с такой ненавистью, что можно было прикуривать.

— Вот так-то лучше, — выцедил я, чувствуя, как стояк становится просто невыносимым от этой её вынужденной покорности.

Я снова потянулся к её губам. Она попыталась плотно сжать их, зажмуриться, но я прошептал ей прямо в рот:

— Откройся мне. Не беси меня, Лера. Сама же знаешь — я возьму, что захочу. Отвечай мне. Целуй меня так, будто ты действительно по мне скучала.

Я впился в её губы, кусая их, дразня, пока она не выдохнула и не сдалась. Когда её язык впервые коснулся моего — неуверенно, испуганно — в моей груди раздалось низкое, утробное рычание. Это был кайф. Чистый, незамутненный никакими травмами прошлого кайф. Меня не тошнило. Меня накрывало волной такого возбуждения, что я едва соображал.

— Еще… — прохрипел я, отрываясь на секунду, чтобы глотнуть воздуха. — Показывай, как ты меня хочешь, отличница. Работай языком.

И она подчинилась. Её поцелуй был горьким, со вкусом слез и покорности, но для меня он был слаще любой победы. Она отвечала. Неумело, судорожно, но она была здесь, под моим полным контролем. Я чувствовал, как её губы распухают под моим напором, как они становятся влажными и горячими.

Мои руки в это время жили своей жизнью. Ладонь собственнически легла на её талию, сминая кожу, а затем поползла вверх. Я гладил её спину, очерчивая каждый позвонок, каждую линию её идеальной фигуры. Вторая рука накрыла её грудь. Небольшая, упругая, она буквально вибрировала под моими пальцами. Я сжимал её, ласкал сосок, чувствуя, как она вздрагивает от каждого моего движения.

— Сука, какая же ты вкусная… — выдохнул я ей в шею, оставляя новые метки.

Минут пятнадцать я просто упивался ею. Целовал до тех пор, пока у обоих не закончился кислород, кусал её нежную кожу, доводя себя до края. Мой член стоял колом, упираясь в её бедро через плотную ткань джинсов. Я дрожал от этого напряжения, от этого контраста между её хрупкостью и моей силой.

Я поднялся, едва удерживая равновесие, и рывком стащил её с кровати.

— Пошли, — я схватил её за локоть, не давая времени опомниться.

— Куда? Артём, хватит! — она попыталась упираться, кутаясь в одеяло, но я просто вырвал его у неё из рук.

— В душ, Лера. Поможешь мне отмыться от вчерашнего дерьма, раз уж руки у тебя такие быстрые на пощечины. И не дай бог тебе вздумать вякнуть. Я сегодня злой, а мой стояк — еще злее. Двигай давай, пока я не передумал и не всадил тебе прямо здесь, наплевав на все швы и разрывы.

Я потащил её в ванную, чувствуя, как внутри всё клокочет от предвкушения. Мне нужно было смыть кровь, грязь и это гребаное напряжение, пока я не сорвался окончательно.

Я затащил её в ванную и пнул ногой дверь, отрезая нас от остального мира. Здесь, в тесном пространстве, облицованном светлым кафелем, запах её мыла и каких-то девчачьих притирок бил в нос, смешиваясь с вонью моей запекшейся крови. Лера вжалась в угол у стиральной машины, кутаясь в растянутую футболку, как в рыцарский доспех. Глаза лихорадочно блестели, губы дрожали.

— Раздевайся, — бросил я, включая воду.

Она не шелохнулась. Только вцепилась пальцами в подол футболки так, что костяшки побелели.

— Нет… Артём, пожалуйста. Я… я сама помоюсь позже. Уходи.

Я усмехнулся, глядя на это жалкое сопротивление. Решил не тратить время на уговоры — у меня внутри всё горело так, что ждать не было сил. Спокойно, не сводя с неё глаз, я расстегнул ремень. Металл лязгнул в тишине ванной. Следом поползла змейка джинсов. Я скинул их, оставшись в одних боксерах. Член выпирал под тканью так, что скрывать это было невозможно, да я и не собирался.

Когда я стянул и боксеры, Лера резко отвернулась к стене, заливаясь краской до самых корней волос. Она зажмурилась так сильно, будто надеялась, что я исчезну, если она перестанет меня видеть.

— Ой, да ладно тебе, малая, — я хмыкнул, шагая к ней босиком по холодному полу. — Чё ты там не видела? В субботу на даче мы познакомились со всеми деталями моей анатомии. И поверь, за два месяца ты их выучишь наизусть. Сделанного не воротишь, привыкай. Нам еще спать вместе ого-го сколько, так что не строй из себя невинную монашку — поздно уже.

Я подошел вплотную, чувствуя, как от неё исходит волна холода и страха. Взял её за подбородок и силой заставил повернуть голову ко мне. Моё лицо сейчас, с разбитой губой и опухшим носом, выглядело устрашающе, но мне было срать.

— А теперь серьезно, — мой голос стал тихим и тяжелым. — Снимай шмотки. Сама. Или я их на тебе просто порву. Пять секунд.

Она всхлипнула, но руки поднялись к краю футболки. Медленно, с таким видом, будто идет на эшафот, она стащила её через голову. Потом бельё. Она стояла передо мной — хрупкая, вся в моих метках, с этими синяками на бедрах, которые я оставил вчера. Зрелище было мазохистское: мне хотелось её и одновременно хотелось убить того, кто её так отделал, хотя этим «кем-то» был я сам.

— В душ. Шагом марш, — я подтолкнул её под лопатки.

Мы встали под горячие струи. Вода зашумела, разбиваясь о кафель, пар начал заполнять комнату. Сначала я реально занялся делом. Тело горело от побоев, и горячая вода была как спасение. Я взял её мочалку — жёлтую, мягкую, пахнущую какой-то клубникой — и без зазрения совести начал намыливать свои татуированные плечи и грудь.

— Потри спину, — приказал я, поворачиваясь к ней задом.

Я чувствовал её осторожные, почти невесомые прикосновения. Она боялась надавить, боялась причинить боль моим ссадинам, и эта её невольная забота бесила и заводила одновременно. Кровь розовыми ручьями стекала в слив. Мыльная пена скользила по моей коже, а я чувствовал за спиной её присутствие, её дрожь, которую не могла скрыть даже горячая вода.

В какой-то момент я не выдержал. Хватит гигиены.

Я резко развернулся, прижимая её спиной к мокрой стене душа. Вода заливала нам лица, попадала в рот, но мне было похер. Я снова набросился на её губы. В этот раз поцелуй был еще более яростным. Я впивался в неё, пробуя на вкус воду, мыло и её безмолвный крик. Мои руки скользили по её мокрому телу, по гладкой коже, выжимая из неё остатки воли.

— Моя… — прорычал я ей в губы, сжимая её талию так, что остались следы. — Ты только моя, слышишь? Никаких Максов, никаких универов без моего ведома. Только я.

Я целовал её, пока у самого не потемнело в глазах. Кайф от того, что её тело не вызывает у меня отторжения, был сильнее любого наркотика. Я готов был сожрать её целиком здесь, под этим душем, наплевав на здравый смысл.

Я чувствовал, как внутри всё плавится в одну сплошную, густую массу. Жар от воды, пульсация в отбитых ребрах и этот чёртов стояк, который, казалось, сейчас просто выломает мне кости. Хватит нежностей. Насмотрелся я на её слезы, наслушался вздохов. Пора расставлять приоритеты, пока эта малая окончательно не возомнила, что я тут просто ради поцелуев под душем стою. В моем мире, если ты не показываешь, кто здесь главный на каждом шагу — ты труп.

Я положил тяжелую, властную ладонь ей на плечо и с силой надавил вниз, впечатывая пальцы в мокрую кожу. Лера пошатнулась на скользком поддоне, её глаза расширились, в них плеснуло такое непонимание, будто я только что достал ствол и приставил ей к виску.

— Зачем это?.. Артём, что ты делаешь? — её голос дрожал, едва пробиваясь сквозь шум воды, бьющей по кафелю.

— На колени, малая, — отрезал я, глядя на неё сверху вниз, не давая ни единого шанса на маневр. — Пора тебе учиться по-настоящему. Сейчас ты попробуешь мне пососать. Начнем вводить тебя в курс дела, так сказать.

Она застыла, уставившись на мой член так, будто я предложил ей прыгнуть в костер. Лицо побелело, губы задрожали еще сильнее.

— Нет… пожалуйста, Артём, не надо… я не умею, я никогда этого не делала! Пожалуйста, умоляю, не здесь, не сейчас… — запричитала она, пытаясь подняться, но я придавил её сильнее, заставляя опуститься на колени прямо под ледяные и горячие струи.

— Мне плевать, чего ты там не умеешь, — прорычал я, чувствуя, как адреналин мешается с тупой, животной похотью. — Будешь учиться. Я буду давать инструкции, а ты — выполнять. Не беси меня, Острожская, иначе я потеряю терпение, и вечер закончится совсем не так, как тебе бы хотелось. Живо.

Я взял её руку — холодную, трясущуюся, как у побитой собаки — и силой обхватил ею свой член. Она вскрикнула, попыталась отдернуть пальцы, но я сжал её запястье мертвой хваткой, чувствуя под ладонью её бешеный пульс.

— Держи. Вот так. Чувствуешь, как он долбит? Это из-за тебя. А теперь слушай внимательно и делай, что говорю. Лизни головку. Прямо сейчас.

Она зажмурилась, по щекам потекли слезы, мгновенно смешиваясь с потоками воды. Она выглядела такой раздавленной, что любой нормальный мужик, наверное, затормозил бы. Но я — не нормальный. Я — продукт улиц, и я знаю: если хочешь приручить дикую кошку, её надо сломать.

— Я не могу… — прошептала она в пустоту.

— Можешь. Делай! — мой голос хлестнул её, как удар хлыста.

Она медленно, преодолевая дикое сопротивление каждой клетки своего тела, подалась вперед. Кончик её языка едва коснулся меня, робко и испуганно.

— Смелее, архитектурная. Еще раз. Теперь возьми в рот. Только аккуратно, головку… Зубы спрячь, сука, не вздумай меня прикусить, я за себя не ручаюсь. Почувствуй вкус своего парня. Работай губами, обхвати плотнее.

Она подчинилась. Её рот, горячий, девственно тесный, был для меня сейчас единственным центром вселенной. Я чувствовал, как её губы обхватывают меня, как она судорожно, со всхлипом сглатывает. Сука, это было лучше любого наркотика.

— Вот так… Хорошо. Не забывай работать рукой, двигай вверх-вниз. Пососи… Попробуй взять чуть больше. Глубже, малая, не ленись. Еще…

Я чувствовал, как меня ведет. Контроль рассыпался в пыль, башку сносило напрочь. Её неумелые, полные ужаса и брезгливости движения доводили меня до точки кипения быстрее, чем любая порнуха. Потому что это была она.

Пару резких движений бедрами ей навстречу, когда терпеть стало уже физически невозможно. Рывок, вспышка в мозгу, от которой на секунду потемнело. Лера вовремя вытолкнула меня изо рта, задыхаясь и кашляя от попавшей воды и моей разрядки. Струя семени ударила ей прямо на грудь, белыми пятнами расплываясь по бледной, чистой коже вместе с мыльной пеной.

Я стоял, прислонившись лбом к холодному кафелю, и пытался выровнять дыхание. Сердце колотилось где-то в районе кадыка. Кайф был такой, что в коленях появилась предательская слабость.

Я посмотрел на неё сверху вниз. Она сидела на корточках, закрыв лицо руками, маленькая, мокрая, содрогающаяся от рыданий. На её груди — следы моего триумфа.

— Неплохо для первого урока, — выдохнул я, наконец выключая воду. Тишина в ванной стала такой плотной, что её можно было трогать руками. — Но на будущее запомни: в следующий раз ты всё проглотишь. Слышишь меня? Я не потерплю, чтобы моя девка мной брезговала. Моё семя — это я сам. И ты будешь принимать это без остатка. Усвоила?

Она не ответила, только всхлипнула громче. Я сорвал с крючка большое полотенце, быстро обмотал его вокруг своих бедер. Злость на секунду отступила, оставив после себя странную пустоту. Я посмотрел на неё — дрожащую, раздавленную. Мысленно я понимал: еще и недели не прошло после той ночи на даче. Для неё всё это — и насилие, и этот минет в душе, и моё постоянное давление — было слишком. Слишком быстро, слишком жестко, слишком по-животному. Её психика трещала по швам, и если я сейчас не дам ей передышку, она может просто «перегореть» и превратиться в овоща.

Я наклонился, подхватил её под спину и колени, легко отрывая от мокрой поверхности. Малая даже не дернулась, просто обмякла в моих руках, как сломанная ветка, и спрятала лицо у меня на плече, продолжая беззвучно содрогаться. Тело у неё было ледяным, несмотря на недавние горячие струи душа.

— Тише, малая... — прошептал я, стараясь, чтобы мой прокуренный голос звучал хоть каплю человечнее. — Всё, закончили. Никто тебя больше не тронет. Слышишь?

Я вынес её из ванной, стараясь не задевать косяки. В квартире стояла гулкая, мертвая тишина. Инга ещё вчера свалила к своему торчку — в прихожей не хватало её чемоданов и того вечного хаоса, который она разводила. Но мне сейчас было на это глубоко насрать. Сейчас вся моя вселенная сузилась до этой дрожащей девчонки у меня на руках.

Пока нес её до спальни, я чувствовал, как её мокрые волосы холодят мне кожу на груди. Я понимал, что перегнул. Но, сука, по-друмому я не умею. Я привык брать своё сразу, не размазывая сопли по тарелке.

Я уложил её на кровать, стараясь не тревожить лишний раз. Она тут же сжалась в позе эмбриона, пытаясь стать как можно меньше. Я начал укутывать её, подтыкая края со всех сторон, создавая этот чертов кокон, в котором она так нуждалась.

— Всё, Лера... Спи, — я сел на край кровати, погладив её по плечу через одеяло. — Просто поспи. Я рядом.

Она продолжала всхлипывать — мелко, прерывисто, — но глаза уже начали закрываться от дикого, запредельного изнеможения. Шок и усталость делали своё дело. Я сидел и смотрел, как её дыхание постепенно выравнивается, как рассларляются черты лица, хотя губы всё еще оставались припухшими от моих зубов.

Отступать я не собирался. Это мой проект, мой трофей, и я доведу эту партию до конца. Ей лучше быстрее свыкнуться с этой новой реальностью, принять, что теперь её жизнь расчерчена не линеечкой, а моими приказами. Так будет лучше для неё самой — меньше борьбы, меньше боли.