Глава 15

Валерия Острожская

— Лерочка, господи, ты слышишь меня? У нас тут просто ад, — голос мамы в трубке дрожал так сильно, что я физически почувствовала её страх. — Аркадий вчера вернулся от этого... Дениса. Поехал по адресу, который Инга скинула в сообщении. Сказал, что чуть не убил этого мальчишку на месте.

Я села в кровати, плотнее кутаясь в одеяло. Артём выпустил струю дыма в потолок, его глаза хищно сузились, когда он услышал имя Дениса.

— Тот стоял, глаза мутные, дерзил, сигаретой в лицо дымил, — продолжала мама, срываясь на рыдания. — Аркадий его за шкирку, хотел в машину затащить, а Инга… Лера, она между ними встала! Кричит, как сумасшедшая: «Не трогай его, я люблю его! Если тронешь — я прыгну с этого моста!»

— Мам, успокойся, пожалуйста… — я прижала телефон к уху, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Инга всегда была эмоциональной.

— Как тут успокоиться, дочка? — мама всхлипнула. — У Аркадия давление под двести, скорую вызывали среди ночи. Он седой весь за одну ночь стал. На него страшно смотреть, он будто постарел на десять лет. А Инга… она им ультиматум поставила. Сказала: «Если будете лезть в мою жизнь, если еще раз отец приедет — я вообще из города исчезну, и вы меня никогда не найдете. Или с собой что-то сделаю». Мы в шоке, Лера. Тетя твоя всё утро в полиции провела, заявление писала, что дочь в секту какую-то попала или под влияние дурное. А там ей дежурный прямо в лицо посмеялся. Говорит: «Женщина, вашей дочери двадцать лет, она взрослая баба, имеет право жить хоть с чертом лысым. Чего вы к девахе пристали? Состава преступления нет».

Я тяжело вздохнула, закрыв глаза. Перед мысленным взором проплывали картинки нашего последнего общего лета: дача, огромный дубовый стол, за которым собирались две семьи, заливистый смех наших отцов, обсуждающих рыбалку, и Инга... Инга в летящем белом сарафане, с венком из ромашек на голове. Всего два месяца назад мы были одной монолитной, счастливой семьей, уверенной в завтрашнем дне. А эта осень просто разрезала нашу жизнь пополам, оставив одну сторону в солнечном свете прошлого, а вторую — в вонючей, липкой тьме настоящего.

— Она… она вам рассказала, почему съехала от меня? — тихо спросила я, боясь услышать ответ.

— Ох, Лерочка, она такого наговорила! — мама замолчала, подбирая слова. — Сказала, что ты жизни ей не даешь, что ты «душнила», шагу ступить не позволяешь, контролируешь каждый вдох. Будто ты завидуешь её счастью и специально её гнобила в этой квартире. Мы-то с отцом знаем, какая ты, но Аркадий с матерью совсем растеряны. Инга так убедительно кричала, что хочет свободы от твоей «правильности»... Она обвинила тебя в том, что ты хочешь её сломать.

Я молча слушала, чувствуя, как обида ядовитой змеей сворачивается в груди. Инга не просто ушла — она ударила в спину, выставив меня виноватой в собственном безумии. Она знала, что я никогда не расскажу родителям правду об Артёме, чтобы не подвергать их опасности, и воспользовалась моим молчанием, чтобы обелить себя.

— Ладно, мамуль, мне пора собираться. Я позвоню позже.

Едва я нажала отбой, Артём поднялся с кресла. Он подошел к кровати, затушил сигарету и провел тыльной стороной ладони по моей щеке.

— Видишь, малая? — негромко произнес он. — Твоя сестренка оказалась умнее тебя. Она выбрала того, кого хотела, и плевать хотела на мораль. А ты всё мучаешься.

Я отвернулась, избегая его прикосновения. В этот момент телефон завибрировал снова. Папа. Федор Острожский никогда не любил долгих предисловий и соплей.

— Лера, — голос отца был тяжелым, как гранитная плита. — Слушай меня внимательно дочка. Мне плевать, что там поет Инга и в какие игры она играет со своим наркоманом. Я знаю свою дочь. И что бы ни случилось между вами, какие бы помои она на тебя ни лила — я всегда на твоей стороне. Ты меня слышишь?

Слезы обожгли глаза. Отец, мой суровый и немногословный отец, чувствовал правду даже на расстоянии сотен километров.

— Ты для меня всегда останешься самой лучшей, Лера. Самой честной и правильной. Если станет совсем невмоготу — звони. Прямо сейчас звони, и я приеду. Заберу тебя из этого города к чертям собачьим. Плевать на университет, плевать на квартиру. Слышишь?

— Спасибо, пап, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Мне… мне это очень важно. Но я справлюсь. Сама.

Артём, стоявший рядом, усмехнулся. Он слышал каждое слово. Когда я положила телефон, он наклонился к моему лицу, обдавая запахом табака.

— Папа — герой. Это мило. Только скажи ему, малая, что если он приедет, то уезжать ему будет гораздо труднее. Здоровье в его возрасте нужно беречь.

Я промолчала. Вступать с ним в спор было бесполезно — это только раззадоривало его агрессию.

Домашние дела стали моим единственным способом не сойти с ума. После ухода Артёма я превратилась в одержимую домохозяйку. Я методично натирала зеркала, до блеска отмывала и без того чистый кафель в ванной, перестирывала шторы. Физическая усталость была моим единственным союзником — когда мышцы ныли от напряжения, шум собственных мыслей в голове становился тише.

Середина октября принесла с собой пронизывающий, злой холод. За окном распласталось серое, тяжелое небо, а деревья на проспекте стояли почти голыми, похожие на скелеты. Этот холод казался мне естественным продолжением того льда, что сковал мою жизнь.

С того дня, как Инга захлопнула за собой дверь, прошло больше двух недель. Мы не виделись и не созванивались. Я не собиралась проявлять инициативу — обида, густая и горькая, как деготь, перекрывала любые остатки сестринской любви. Она выбрала свой путь, а я осталась разгребать руины. Каждый раз, видя на полке её забытую расческу или тюбик блеска для губ, я испытывала желание выбросить всё это в окно. Она предала меня. Предала всё, во что мы верили.

Но больше всего меня мучил вопрос: как избавиться от Артёма?

Он стал моей тенью. Липкой, душной, вездесущей. Утром он часто ждал меня у подъезда или провожал до ворот университета. Вечером — неизменно встречал у входа. Он вел себя как идеальный, заботливый парень в глазах окружающих: подавал руку, забирал тяжелую сумку с чертежами. Но я-то знала правду. Я видела, как он провожает тяжелым, обещающим расправу взглядом каждого студента, который осмеливался задержать на мне взгляд дольше секунды. Я видела, как напрягаются его плечи под кожаной курткой, когда мимо проходила группа парней с нашего потока.

В университете я превратилась в призрак. Я ходила на пары, механически записывала лекции, получала свои «автоматы», сдавала чертежи без единой помарки — мой перфекционизм стал формой эскапизма. Но я абсолютно абстрагировалась от всех. Илья несколько раз пытался подойти, предложить помощь с проектом, его глаза светились искренним беспокойством. Но я бежала от него как ужаленная, едва выдавливая из себя холодное «все в порядке».

Я не могла рисковать. Перед глазами до сих пор стоял разбитый Макс. Я знала, что Артём не остановится. Если он заподозрит симпатию, пострадает не только объект его ревности, но и я. А если Картамазову или его «дружкам» из группировки — Валету или кому-то еще — вдруг понравится Света или Маша из моей группы? Если эти звери решат, что им тоже нужны свои «архитекторши» для коллекции? Нет, я должна была держать дистанцию, выстроить вокруг себя бетонную стену, чтобы никто из моего окружения не стал очередной жертвой.

Макс понемногу шел на поправку. Из больницы его выписали, но из-за тяжелых переломов и сотрясения он вернется к учебе только после Нового года. Мне было невыносимо стыдно перед ним. Самое обидное и страшное, что я не могла даже прийти к нему с фруктами, не могла посмотреть в глаза ни ему, ни его родителям. Я была причиной его боли.

Я слышала от сокурсников, что уголовное дело закрыли почти мгновенно. «Нападение неустановленных», свидетелей нет, камер на том участке не оказалось, а сам Максим в показаниях путался и говорил, что ничего не помнит. Система, о которой с такой издевкой говорил Артём, работала идеально.

Каждый вечер, лежа в кровати и чувствуя, как он притягивает меня к себе, я молилась только об одном: пусть он действительно просто играет. Пусть он насытится мной, этой «дрессировкой» правильной девочки, и бросит, как надоевшую вещь. Я цеплялась за его обещание про «два месяца», считая каждый прожитый день как заключенный в камере, хотя верилось в это с трудом. Такие, как Картамазов, не отдают то, что считают своим.

Рассказать родителям? Я открывала диалог с мамой в мессенджере, видела её «Лерочка, как ты? Как учеба? Мы тебя очень любим», и закрывала обратно, стирая набранный текст. Я слишком сильно боялась за них. Артём не блефовал, когда называл папин рабочий адрес и номер машины. Эти люди не знают границ и не имеют совести. Для них мои родители — просто рычаг давления на меня.

В один из дождливых вечеров, когда Артём уехал в клуб на какую-то важную «стрелку», я решилась. Я нашла страницу Кирилла Маркина в ВК. Долго, почти час, смотрела на его фото — умное, открытое лицо, серьезный взгляд, юридический факультет. Его отец — Маркин-старший — был влиятельным человеком в прокуратуре. Возможно, это была моя единственная зацепка. Единственный шанс на спасение.

Я занесла палец над кнопкой «Написать сообщение», сердце колотилось в горле.

«Кирилл, привет. Это Лера Острожская. Мне нужна помощь. Меня удерживает Артём Картамазов, он угрожает моей семье».

Я смотрела на эти буквы, и палец дрожал. А что если Артём проверяет мой аккаунт? Он ведь наверняка имеет доступ ко всему. А если Кирилл не поверит? Или, что еще хуже, решит пойти в полицию сам, не подготовив почву, и тем самым подпишет себе приговор? Макс пострадал просто за то, что обнял меня. Кирилла за такое сообщение могут просто убить.

Я удалила текст. Бессилие накрыло меня с головой.

В дверь постучали, когда я уже натягивала пальто, собираясь выйти за продуктами. Сердце привычно ухнуло куда-то в область желудка. Я знала этот ритм — три четких, властных удара. Так стучит только он. Хозяин пришел проверить свою территорию.

Едва я повернула замок, Артём шагнул внутрь, мгновенно заполняя собой всё пространство маленькой прихожей.

— Привет, малая, — бросил он.

Прежде чем я успела ответить хотя бы дежурное приветствие, его рука легла мне на затылок. Он не спрашивал, он просто взял то, что считал своим. Его пальцы грубо вплелись в мои волосы, заставляя запрокинуть голову.

Он впился в мои губы сразу. Со стороны это могло бы показаться сценой из романтического фильма — высокий, атлетичный, опасно-красивый парень страстно целует свою девушку в дверях. Но для меня это был очередной раунд борьбы за достоинство. От его поцелуев губы ныли почти постоянно, они были искусаны и припухли. Артём не знал меры.

В последнее время он стал целоваться иначе. Иногда лениво, почти с нежностью, медленно пробуя меня на вкус, будто смакуя редкое, дорогое вино, которое досталось ему с трудом. Но чаще это была ярость. Он целовал так, словно пытался выкачать из меня весь воздух, всю мою волю, все мои мысли об освобождении.

Отстранившись, он скользнул взглядом по моему пальто и шарфу. Его зрачки были расширены, а взгляд — тяжелым и мутным.

— Куда намылилась? Я же сказал, буду вечером.

— Хотела подышать свежим воздухом, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В квартире слишком душно. Я хотела в магазин, хлеба купить...

Артём кивнул, его глаза хищно сузились, изучая мое лицо на предмет лжи.

— Ну тогда пошли. Прогуляемся в парке, проветрим твои архитектурные мозги. Заодно расскажешь, как там твои чертежи.

Он взял меня за руку, переплетая свои пальцы с моими. Хватка была железной — не вырваться, не отстраниться. Мы вышли из квартиры. Я закрыла дверь.

Лифт в моем доме был старым, с исцарапанными металлическими панелями и тусклым светом. Зайдя в тесную кабину, я нажала на кнопку первого этажа. Лифт дернулся, заскрипел и пополз вниз. Мы не проехали и половины пути, как Артём резко, почти картинно вскинул руку и нажал на красную кнопку «Стоп».

Кабина замерла с неприятным рывком, слегка покачнувшись на тросах. Свет внутри мигнул и стал совсем тусклым, желтоватым, отчего тени в углах стали длинными и уродливыми. Тишина, нарушаемая только отдаленным гулом шахты и моим участившимся дыханием, мгновенно стала осязаемой.

— Что ты делаешь? — я инстинктивно вжалась спиной в металлическую панель, чувствуя её холод сквозь пальто.

— Соскучился, — просто ответил он, надвигаясь на меня.

В этом тесном пространстве он казался огромным, нечеловечески мощным. Его плечи перекрывали мне обзор, а в глазах плясали те самые черные искры, которые я научилась узнавать и бояться больше всего. Это был взгляд зверя, который вышел на охоту.

— Артём, пожалуйста... — я выставила руки перед собой, упираясь ладонями в его твердую, как камень, грудь. — Давай не здесь. Давай прогуляемся, а потом дома... в квартире. Здесь камеры, люди могут вызвать лифт, диспетчер увидит...

Он усмехнулся, и эта усмешка заставила мои волосы на затылке зашевелиться. Он перехватил мои запястья и одним легким движением поднял их над моей головой, прижимая к холодной стене лифта.

— В квартире скучно, Лера. Слишком предсказуемо. А здесь... — он притерся ко мне всем телом, заставляя почувствовать его тяжесть, его возбуждение. — Здесь есть риск. И я хочу тебя прямо здесь и сейчас. Ты ведь любишь замкнутые пространства, отличница? Сама говорила — архитектура, ритмы, объемы... Вот тебе мой объем.

— Это безумие, — прошептала я, чувствуя, как его губы уже касаются моей шеи, обжигая холодом и жаром одновременно. — Нас могут услышать.

— Пусть слушают, — прохрипел он мне в ухо. — Пусть знают, чья ты. Каждая секунда здесь — моя.

Артём не привык ждать. Его желания всегда были как выстрел — резкими, оглушительными. В тесной кабине воздух в мгновение ока стал густым, наэлектризованным. Он не просто целовал — он клеймил. Его губы впивались в мои, переходили на скулы, на шею, оставляя на нежной коже влажные следы, которые через час расцветут фиолетовыми пятнами.

— Артём, нет… — я попыталась дернуться, но он прижал меня к металлической панели так, что лопатки заныли от боли.

— Плевать мне на всё, — выдохнул он, и я услышала характерный звук расстегивающейся молнии на моих джинсах.

Одним резким движением он развернул меня спиной к себе. Я почувствовала лбом шершавый, холодный металл. Артём навис сзади, всей своей массой впечатывая меня в стену, полностью перекрывая обзор любой камере своей широкой спиной. Его действия были грубыми, лишенными всякой прелюдии. Джинсы и белье рывком сползли вниз.

Я почувствовала прикосновение его пальцев и невольно сжалась, пытаясь закрыться, стать меньше.

— Сука, ну как всегда. Сухая, как пустыня, — недовольно пробормотал он мне в затылок. — Чё ты такая деревянная, малая? Когда уже до твоего архитектурного мозга дойдет, что ты моя? Пора бы уже течь начать, когда я рядом, а не сохнуть от страха.

Он не стал ждать. Слышно было, как он быстро подготовился, используя свою слюну. Я не успела даже набрать воздуха в легкие, как он вошел — сразу, глубоко, резким и бесцеремонным толчком.

Острая боль прошила всё тело. Я закусила губу, чувствуя металлический вкус крови, и впилась ногтями в исцарапанную обшивку лифта, чтобы не закричать. Колени подогнулись, и если бы не его руки, мертвой хваткой вцепившиеся в мои бедра, я бы просто упала.

— Тише, тише… — прохрипел он, двигаясь в каком-то своем, яростном ритме. — Не дергайся, Лера. Тебе же будет хуже.

Он дышал мне в висок, и каждый его выдох обжигал. Его шепот, сорванный и грубый, звучал как приговор:

— Ты такая узкая… только моя. Забудь про всё. Есть только этот лифт и я. Усвоила?

К моему огромному, унизительному облегчению, всё закончилось довольно быстро. Артём резко выдохнул, его тело на несколько секунд окаменело, вжимая меня в стену с нечеловеческой силой, а потом я почувствовала обжигающее, липкое тепло внутри.

Он не вышел. Он просто кончил в меня, тяжело навалившись сверху и пытаясь поймать ртом воздух, пока кабина лифта слегка покачивалась.

Я замерла, парализованная ужасом. Как только он отстранился и начал неспешно приводить себя в порядок, поправляя одежду, я развернулась. Слезы градом катились по щекам. Внутри всё клокотало от ярости и бессилия. Я набросилась на него, бессмысленно колотя кулаками по его груди.

— Ты что сделал?! Зачем?! — сорвалась я на хриплый крик. — Ты обещал! Ты говорил, что всё будет под контролем! А если я забеременею? Ты понимаешь, что ты натворил?!

Артём спокойно перехватил мои руки за запястья. Он застегнул ремень, поправил куртку и посмотрел на меня своим фирменным взглядом — тяжелым, хищным, но при этом абсолютно спокойным.

— Чё ты орешь, архитектурная? Успокойся, — он пожал плечами. — Кончил и кончил. Имею право, я твой мужик. К тому же, ты так сладко сжималась, что я решил — гулять так гулять.

— Какое право?! Ты чудовище!

— Слышь, Лера, не капай на мозги, — он нажал кнопку отмены паузы, и лифт снова вздрогнул, продолжая движение вниз. — Щас выйдем, дойдем до первой же аптеки за углом. Купим тебе эту твою «волшебную» таблетку, выпьешь при мне, чтобы я был спокоен. Я не дурак, чтобы сейчас с пеленками возиться. Всё ровно будет, забей.

Двери лифта открылись на первом этаже. Он снова железной хваткой взял меня за руку, переплетая пальцы так плотно, что это было похоже на кандалы, и потащил к выходу.

На улице было зябко, прохожие спешили по своим делам, не замечая заплаканную девушку и парня с каменным лицом. В аптеке Артём вел себя так, будто мы зашли за аскорбинкой. Он бросил на прилавок купюру и четко продиктовал название препарата экстренной контрацепции.

Пока фармацевт — женщина средних лет — искала лекарство, он лениво облокотился на витрину.

— Так, и вот это еще давай, — он ткнул пальцем в сторону презервативов. — И смазку вон ту.

Я почувствовала, как лицо заливает краска стыда. Мне хотелось исчезнуть, раствориться. Фармацевт бросила на меня быстрый, полный сочувствия взгляд, но промолчала. Артём забрал покупки, сунул таблетку мне в руку и заставил выпить её прямо там, запивая водой из бутылки.

— Молодец, — хмыкнул он. — Теперь пошли дышать.

Прогулка в парке была короткой. Я шла как в тумане, не чувствуя ног. Холодный ветер забирался под пальто, но внутренний озноб был сильнее. Артём иногда притягивал меня к себе, целуя в висок, будто демонстрируя всем: «Смотрите, она моя».

— Чё-то зябко стало. Погнали домой, малая. Там теплее.

Дома, едва захлопнулась дверь, он сразу направился в ванную. Я слышала шум воды и пыталась унять дрожь, сидя на кухне с чашкой остывшего чая. Когда он вышел, обмотав полотенце вокруг бедер, я невольно вжалась в стул. Капли воды блестели на его широких плечах, татуировки на мокрой коже казались еще ярче.

Я начала пятиться, когда он двинулся на меня.

— Артём… подожди. У нас же уже было… Разве не хватит?

Он подавил издевательский смешок и медленно сократил расстояние.

— В лифте — это так, разминка. Ты серьезно думала, что я этим ограничусь? Малая, я две недели ждал. Мне свою любимую девочку хочется много раз. Пока ты не начнешь стонать моё имя.

Он перехватил меня за талию и потащил в спальню. Бросил на кровать, а сам потянулся к своей куртке. С характерным шорохом он начал вытряхивать содержимое аптечного пакета прямо на покрывало.

Упаковки презервативов и тюбик со смазкой разлетелись по простыне рядом со мной.

— Вот теперь погуляем по-настоящему, — прохрипел он, нависая надо мной. — И сегодня, Лера, мы никуда не торопимся. У нас впереди вся ночь.