Глава 16

Артём Картамазов

Резкий, надрывный звонок мобилы ввинтился в мозг, как сверло в кость. Я разлепил веки, чувствуя себя так, будто вчера по мне проехался груженый товарняк, а потом водила сдал назад, чтобы проверить, остался ли я жив.

Нащупав телефон на тумбочке, я глянул на экран, щурясь от болезненно яркого света, который, казалось, выжигал сетчатку. 10:02. Валет, сука, бессмертный, что ли? Звонить мне в такую рань после того, как я ясно дал понять: до обеда меня не кантовать. Вчерашний день выдался паршивым — терки с городскими, дележка территории, а под конец еще и этот разговор с Серым.

— Какого хера тебе надо? — прохрипел я в трубку, с трудом принимая сидячее положение. Башка закружилась, перед глазами поплыли серые пятна, похожие на помехи в старом телевизоре.

— Тём, не кипятись, дело реально горит, — голос Валета в трубке так и сочился суетой. Я кожей чувствовал, что он там на месте подпрыгивает от нетерпения. — Пацаны перехватили фуру на старой объездной, ту самую, с бытовой техникой из Прибалтики. Ну, ты помнишь, про которую Сизый еще неделю назад заикался. Водила оказался не из робких, достал травмат, начал палить во все стороны, как в гребаном вестерне. Пришлось его немного «приземлить». Сейчас товар на отстойнике, в ангаре номер три. Нужно твоё добро на реализацию. Боксер сказал, чтобы ты лично всё проверил, пересчитал и дал отмашку, прежде чем мы начнем пилить фуру на запчасти и скидывать товар барыгам.

— Блядь… — я потер лицо свободной рукой, чувствуя на ладони жесткую, двухдневную щетину. — Ладно. Буду через час. Собери всех, кто был на трассе. Чтобы никто к фуре даже на метр не приближался, пока я не приеду. Увижу, что хоть одну коробку вскрыли или телек себе присмотрели — руки поотрываю по самые плечи. Ты меня знаешь, Валет, я дважды не повторяю.

— Понял, шеф. Всё будет в лучшем виде. Ждем на базе.

Я нажал отбой и откинулся обратно на подушку, тупо глядя в потолок. Тишина в квартире была оглушительной, почти физически давящей. Лера уже свалила. Убежала на свои долбаные пары, даже не скрипнув дверью. Я даже не услышал, как она собиралась, как гремела чайником или возилась в прихожей со своими бесконечными тубусами. Видимо, вчерашний марафон выжал из меня всё до последней капли, раз я проспал даже её уход.

Всю ночь, до самого гребаного рассвета, я её трахал. Использовал весь этот чертов тюбик смазки и все презервативы из пачки, пока тело просто не отказало и не вырубилось в тяжелом, бездумном беспамятстве. Именно трахал. Без прелюдий, без лишних слов, без всей этой розовой хрени, которой забиты её девчачьи мозги. Я брал её жестко, почти зло, выплескивая всю ту ярость, что накопилась за день.

Хотя, сука, вначале я пытался. Честно пытался быть ласковым, мать его за ногу. Сам от себя такого не ожидал — шептал ей что-то на ухо, пытался достучаться сквозь эту её стену отчуждения. Хотел объяснить этой упрямой архитектурной башке, что секс — это не только когда тебя ломают, когда тебе больно или страшно. Пытался показать, что она может кончать, может ловить кайф, что её тело — это не бревно, оно создано для того, чтобы плавиться и извиваться под мужиком. Но Лера… Лера была как кусок льда, который невозможно отогреть.

Она сжималась подо мной, как перетянутая пружина, зажмуривалась до белых кругов перед глазами, грызла свои губы в кровь, чтобы не издать ни единого звука. «Так не целуй», «там не трогай», «это я не хочу». Блядь, в какой-то момент у меня просто сорвало резьбу. Моё терпение — не резиновое. Психанул. Ну не хочешь по-хорошему? Окей. Значит, не будет никакой «любви», будет только методичная ебля на износ. Раз за разом, пока она не устанет сопротивляться, пока из неё не выйдет весь этот пафос «недотроги». В итоге я просто сосредоточился на своем кайфе. Входил в неё, чувствуя её ледяную покорность, игнорировал её тихие, сдавленные всхлипы и брал то, что мне причиталось по праву силы.

Я встал с кровати, быстро натянул джинсы и футболку. Движения были механическими, резкими. Заправил кровать, стараясь не смотреть на смятые, пропотевшие простыни — немые свидетели ночного безумия. В комнате всё еще стоял густой запах секса, пота и её этого тонкого, едва уловимого цветочного парфюма. Раздражает. Кажется, этот запах теперь въелся мне под кожу, пропитал мои легкие. Я настежь распахнул окно, впуская в комнату ледяной октябрьский воздух, пахнущий сырой листвой и бензином, и вышел на балкон покурить.

Затянулся до хрипа в легких, глядя на пустую детскую площадку внизу и серые, облезлые коробки многоэтажек. Вроде бы всё идет как по маслу. Лера молчит, её предки — типичные интеллигенты с закрытыми глазами — думают, что у неё всё чики-пуки. Её тело в моем полном распоряжении. Я могу иметь её сколько угодно, когда угодно и в каких угодно позах. Ночь тому пример — всё тело до сих пор приятно гудит, мышцы ноют от нагрузки, член пульсирует. Но, сука, удовлетворения нет. Внутри какая-то сосущая дыра, которую не заткнуть обычным трахом.

Раньше я никогда не парился. Мясо оно и есть мясо. Пришел, вставил, кончил, вытерся и пошел по своим делам. Бабы для меня были просто расходным материалом, удобным способом сбросить пар после очередного замеса на районе. Лера должна была стать таким же мясом, просто дорогим, элитным, в красивой упаковке «правильной девочки». Я раздраженно щелчком выкинул бычок вниз и тут же, не отходя от перил, зажег новую сигарету. Кого я обманываю? Себя не наебешь.

Лера — не мясо. И меня бесит, сука, просто до пены у рта вымораживает то, что она остается холодной и мертвой под моим напором. Я хочу, чтобы она получала удовольствие. Столько же, сколько и я. Хочу слышать её стоны не от боли, а от того, что у неё крышу сносит от удовольствия. А она всё никак не может перешагнуть через ту ночь на даче. И эта её вечная мина великомученицы, этот взгляд побитой собаки злит меня больше, чем все подставы Костыля вместе взятые.

Я не умею по-другому. Я стараюсь не спешить, стараюсь быть нормальным парнем, но, блядь, у меня в крови эта гребаная агрессия. Она — единственный язык, на котором я умею общаться с миром. С детства меня учили: если хочешь чего-то — иди и возьми, а если не дают — отбери. И пока я не увижу, как она выгибается подо мной, как сама тянется за поцелуем, как царапает мне плечи и просит еще — я не успокоюсь. Это стало навязчивой идеей. Моим личным проектом. Планы поменялись. Теперь мне мало просто доступа к её телу. Я хочу сломать этот барьер в её голове, выжечь этот страх и заменить его голодом.

Я раздавил окурок о перила так, что на металле осталось темное пятно, и пошел к выходу. Пора работать. Хватит рефлексировать, от этого только зубы сводит.

Я запрыгнул в свою «девятку» — старую, восьмиклапанную, но вылизанную до блеска так, что на капоте можно было бриться. Машина была простая, как кирпич, зато движок шептал, а в салоне ни пылинки. Я не из тех мажоров, что светят папиными бабками и кидают понты на кредитных иномарках. Всё, что у меня было, я выгрыз у этой жизни сам, зубами и кулаками. Каждая царапина на кулаках, каждый шрам на теле — это цена за моё место под солнцем. И эта тачка была моей честной рабочей лошадкой, которая никогда не подводила в замесах.

До ангара долетел за двадцать минут, лавируя между фурами в промзоне. Район здесь был гиблый: заброшенные заводы, ржавые рельсы и стаи бродячих собак. Идеальное место для наших дел. Ангар номер три — это не пафосный «Бастион», где верхушка в итальянских костюмах трёт за миллионы под коньяк. Здесь пахло солярой, застарелой пылью, гарью и мужским потом. Это была моя кухня, мой цех, где мы с пацанами варили свою реальность. Седому и Боксеру плевать, как мы достаем бабло, какими методами чистим улицы — лишь бы доля в общак капала вовремя, без задержек и лишнего шума в прессе.

Едва я заглушил мотор, как ко мне подлетел Валет. Вид у него был дерганый, глаза бегали, руки постоянно поправляли воротник куртки.

— Тём, ну наконец-то, блядь! Там Кабан со своими быковать начал. Орут, что раз они водилу «приземлили», то им двойная доля полагается. Совсем края попутали, суки. Ржавый там вообще на говно исходит, говорит — он под пулю лез, пока мы в городе жопы грели. У него плечо задето, орет как резаный, требует компенсации.

Я молча вышел из машины, поправил куртку и медленно двинулся внутрь. Шаги гулко отдавались под высокими сводами ангара. В центре стояла та самая фура с прибалтийскими номерами, наполовину разгруженная. Пацаны в растянутых спортивках и кожанках скидывали тяжелые коробки с плазмами на поддоны. В углу, на куче грязной ветоши, развалился Кабан — здоровый, пухлый детина с заплывшими глазами и вечной ухмылкой дегенерата. Рядом с ним сидел Ржавый, баюкая перебинтованную руку, через которую проступало бурое пятно крови.

— Чё за базар, Кабан? — я подошел вплотную, не дожидаясь, пока он соизволит встать. Мой голос звучал тихо, но в этой тишине пацаны сразу почувствовали угрозу. — Слышу, ты тут математиком на полставки заделался? Доли пересчитываешь, пока пацаны впахивают?

— А чё, Картамаз, не по понятиям выходит! — Кабан сплюнул под ноги, прямо на мои чистые ботинки. — Мои пацаны кровь проливали на трассе, пока вы тут баб своих лапали в теплых квартирках. Водила, сука, резвый попался, из травмата палить начал, руку Ржавому зацепил. Нам на лечение надо и за риск сверху. Половина этого груза — наша, и точка. Пацаны не поймут, если мы за копейки будем под пули лезть.

Я почувствовал, как внутри закипает черная, густая муть, которая копилась всё утро. В голове всплыла картинка холодной Леры, и эта злость мгновенно нашла выход. В один миг я сократил дистанцию и пробил ему в челюсть. Коротко, жестко, без замаха, вложив всю массу и всю накопившуюся ненависть. Кабан с глухим стоном отлетел назад, снося по пути пирамиду из коробок с тостерами. Металл заскрежетал, картон лопнул.

— Понятия захотел? — я схватил его за шкирку, поднимая и встряхивая так, что у него зубы клацнули. — Понятия тут одни: я сказал — вы сделали. Доля у всех стандартная, и менять её под твои хотелки я не буду. Ты решил, что ты умнее всех, урод? Решил на крысу поднять больше остальных?

Я отшвырнул его в сторону, как кусок мусора. Он ударился о колесо фуры и сполз на бетон, хватаясь за разбитое лицо. Остальные пацаны замерли, переглядываясь. В ангаре стало так тихо, что было слышно, как на улице завывает ветер и гудит солярочная пушка, выплевывая клубы вонючего тепла.

— Слушайте сюда, стая, — я обвел их взглядом, задерживаясь на каждом. Ржавый сразу отвел глаза. — Кто еще хочет за риск надбавку? Кто забыл, что без моей наводки, без моего плана и без моих связей с ДПС, которые закрыли глаза на этот маршрут, вы бы эту фуру дальше первого поста не провезли? Вы бы сейчас не коробки грузили, а парашу драили в Крестах, суки неблагодарные. Я вас кормлю, я вас прикрываю. Если кто-то недоволен — дверь вон там. Но предупреждаю: выход отсюда только один — ногами вперед.

Никто не пикнул. Они знали: я за каждое слово готов кадык вырвать. Конфликты здесь решались быстро — либо кулаком, либо сразу в овраг, но чаще хватало просто моего взгляда. Я не любил лишнего кровопролития среди своих, но дисциплина должна быть железной.

— Всё, блядь, хорош базарить! За работу! — гаркнул я, и эхо отлетело от железных стен. — Кабан, встал и пошел коробки таскать, пока я тебе вторую челюсть не поправил. Сизый, фиксируй остатки. Валет, проверь пломбы на второй секции, там должна быть мелочевка — блендеры, утюги. Это сразу на рынок в субботу скинем.

Работа пошла. Грязная, тяжелая, выматывающая. Мы сами впахивали вместе с пацанами, перетаскивая тяжеленные поддоны, пачкая руки в машинной смазке и дорожной грязи. Трудности вылезли там, где не ждали: одна из палет сорвалась с погрузчика, едва не придавив ноги Валету, пришлось вручную перекидывать полсотни коробок. Когда начали проверять накладные, выяснилось, что барыга из порта, которому мы должны были сбыть основную партию, ушел в отказ — испугался недавних рейдов.

— Сука, ну как так-то? — Валет в отчаянии хлопнул по борту фуры. — Куда мы теперь пятьдесят плазм денем?

— Не ной. Переигрываем, — отрезал я. — Звони «своим» в ломбарды по всему району. Скажи, товар «горячий», отдаем за семьдесят процентов от опта, если заберут сегодня всё. Дави на них. Угрожай, если надо. Нам этот склад надо освободить до вечера.

К обеду спина разламывалась, а руки мелко дрожали от напряжения, но всё прошло удачно. Груз был распределен по точкам, караван из трех микроавтобусов разъехался в разные стороны. «Чистый» нал уже приятно грел карман куртки.

Мы собрались в маленькой, прокуренной каморке в глубине ангара. На засаленном столе, среди пустых стаканов и окурков, лежали стопки купюр. Запах здесь был специфический: смесь дешевого табака и больших денег.

— Делим, как договаривались, — я начал ловко раскидывать пачки, пальцы сами считали купюры. — Половина — в общую кассу района. Это святое. С этих денег греем пацанов на зоне, платим «пенсию» матерям тех, кто не вернулся, и заносим мусорам, чтобы они в нашу сторону даже не смотрели. Остальное — между нами.

Я отсчитал доли пацанам. Каждый получил по заслугам — кто-то больше за риск на трассе, кто-то меньше. Свой кусок я запихнул в карман. Сумма была жирная, штук триста на ровном месте. Обычному работяге на заводе за такие деньги горбатиться надо, а мы тут за одну ночь управились. Но этот риск стоил каждого рубля.

Когда основная толпа рассосалась, в каморке остались только свои. Валет, Сизый и я. Мы втроем через такое дерьмо прошли, что понимали друг друга без слов. Валет довольно скалился, пересчитывая пачку, а Сизый уже прикидывал, на какую дискотеку он завалится вечером тратить свою долю.

Я закурил, чувствуя, как горький дым дерет легкие, и обвел глазами пустые стулья. Внутри шевельнулось недоброе предчувствие.

— Слышь, — я сплюнул на бетонный пол. — А где Хлын? Какого хера Дениса на разгрузке не было? Мы договаривались, что он будет отвечать за приемку ноутбуков.

Валет и Сизый переглянулись. В каморке сразу стало неуютно. Валет перестал шуршать купюрами и посерьезнел.

— Да хрен его знает, Тём. Он работу пропустил. Мы ему звонили вчера вечером, когда на трассу выходили, и сегодня утром, когда фуру в ангар загнали — тишина. Абонент не абонент. Походу, малая его, Инга, так заездила, что он про всё на свете забыл. Они же теперь вместе живут в той конуре на окраине, что он снял. Видимо, у них там «медовый месяц» вперемешку с приходом.

У меня челюсти свело так, что зубы скрипнули. У нас в банде правила простые: никто, блядь, не спрыгивает с работы без уважительной причины. Мы — одна команда, один механизм. Если одна шестеренка начинает люфтить, весь механизм летит к чертям. Хлын и так в последнее время края путал — то опоздает, то на звонок не ответит. А тут совсем страх потерял. Снова взял на себя больше положенного, снова ослушался моего прямого приказа быть на связи 24 на 7.

— Чё Сизый, звонил ему еще раз? — я посмотрел на него в упор, прожигая взглядом.

— Звонил, — Сизый пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным. — Трубку не берет. Я уже и на домашний пробовал, и Инге на мобилу — глухо. Либо спят в отключке, либо… сам понимаешь.

Я встал со стула так резко, что он с грохотом отлетел к стене. Внутри всё полыхнуло адским пламенем. Мало того, что этот торчок подсадил сестру моей Леры на дрянь, разрушив девчонке жизнь, так он теперь еще и на работу забивает, прикрываясь её юбкой. Он думает, раз он теперь типа «родственник» через постель, то ему всё можно? Что я буду закрывать глаза на его косяки ради семейных связей?

— Встали, — бросил я пацанам, направляясь к выходу. — Едем к Денису. Посмотрим, какая там у них любовь-морковь, что он на коллектив забил. Я ему сегодня устрою свидание, которое он до конца своих дней помнить будет. Если доживет.

Я шел к своей «девятке», чувствуя, как кулаки чешутся. Адреналин бурлил в крови, требуя выхода. Если Хлын решил, что может безнаказанно класть болт на мои правила, я ему быстро напомню, кто его из канавы вытащил, когда его местные гопники за долги забивали. И Инга его не спасет. Наоборот — сегодня я популярно объясню обоим, что бывает, когда Картамаза пытаются выставить лохом.

Я рванул с места, обдавая ангар клубами сизого дыма. Колеса провернулись с визгом. В голове пульсировала одна мысль: Хлын совсем берега попутал. Он перешел черту, за которой нет прощения.

Подъехали к обшарпанной, серой пятиэтажке на самой окраине города. Райончик — дно, из тех, где мусора лишний раз не выходят из патрульки, а в подъездах даже днем страшно находиться. Стены исписаны похабщиной, окна выбиты. Я даже не стал глушить движок, просто выскочил из машины, чувствуя, как ярость застилает глаза. Валет и Сизый шли следом, молчаливые и злые, готовые к любому исходу.

Мы поднялись на четвертый этаж. На лестничной площадке воняло мочой и жареной луковицей. Валет, не дожидаясь моей команды, просто разбежался и вынес хлипкую деревянную дверь плечом. Замок вылетел с корнем, щепки брызнули во все стороны. Мы ворвались внутрь.

Запах в конуре стоял такой, что глаза резало: кисляк, застарелый табачный дым и какая-то тяжелая химическая дрянь, от которой сразу сводит челюсть и начинает подташнивать. Окна были занавешены грязными простынями, царил полумрак. Хлын и Инга валялись на грязном разложенном диване среди пустых бутылок, ошметков еды и каких-то рваных тряпок. Зрачки у обоих были в точку, глаза закатились. Они смотрели в потолок, ловя свои дебильные мультики, пока вся жизнь вокруг них рушилась в тартарары.

— Подъём, суки! — рявкнул я так, что, казалось, стекла в окнах задрожали.

Я подлетел к дивану, схватил Дениса за патлы и одним рывком сбросил его на заплеванный пол. Он даже не сразу понял, что происходит, мыча что-то нечленораздельное. Я не стал церемониться. Начал вбивать в него дисциплину ногами. Бил по ребрам, по почкам, методично и жестоко, выплескивая всё то бешенство, что копилось во мне всё утро после бессонной ночи с Лерой. Каждый удар отдавался глухим звуком.

— За работу… пропустил… сука… — рычал я, нанося удар за ударом. — Коллектив… подставил…

Хлын хрипел, отплевывался кровью и какими-то розовыми соплями, пытаясь закрыться руками, сжавшись в комок.

— Тём… Тёмочка, не надо… я всё отработаю… двойную смену выйду… мы просто… мы приболели… — скулил он, забиваясь под обшарпанный стол.

Я остановился, тяжело дыша, и обернулся к Инге. Сука, за полтора месяца она превратилась в ходячее привидение. Куда делась та милая, застенчивая девка, которая любила свои книжки и мечтала о чем-то там высоком? Перед нами сидело нечто с ввалившимися щеками, серой, почти прозрачной кожей и нечесаной паклей вместо волос. Взгляд мутный, полуживой. Она стала походить на Галю и остальных привокзальных шкур, которые за дозу готовы на всё.

Я ведь держал пацанов в узде всё это время. Запрещал им даже смотреть в её сторону, не то что трогать. И всё только из-за Леры. Чтобы её чистая, идеальная сестра оставалась неприкосновенной, чтобы у Леры не было лишнего повода меня ненавидеть. Но, походу, зря я это делал. Гниль уже проела Ингу до костей. Она сама выбрала этот путь.

Инга, качаясь и хватаясь за край дивана, попыталась встать. Одежда на ней висела лохмотьями, взгляд блуждал по комнате.

— Чё вы припёрлись?.. — промямлила она, криво ухмыляясь. Губы у неё были потрескавшиеся, в уголках запеклась кровь. — У нас любовь… Денис, скажи ему… Мы счастливы… Нам никто не нужен… Тёма, иди вон… к своей отличнице…

— Завали ебало, Инга! — закричал на неё Денис, дрожа всем телом и сплевывая густую, темную кровь. — Не лезь, дура, убьёт же! Тёма, она не в себе, она не понимает, что несет!

Но её несло. Видимо, кайф окончательно развязал ей язык, и она, шатаясь, подошла ко мне почти вплотную. От неё несло перегаром, потом и этой тошнотворной химией.

— Чё ты тут хозяина строишь? Тёма-герой… мачо районного масштаба… — она противно хихикнула, и этот звук полоснул меня по ушам. — Отвали от нас и возвращайся к своей фригидной суке. Чё, не дает она тебе нормально? Сидит там, небось, чертежи свои обнимает, бревно недоделанное… Никчемная девственница, которая только и умеет, что глазки строить… Ты её трахаешь, а она про других мечтает, точно тебе говорю…

Мир вокруг меня просто схлопнулся. Пелена багровой ярости накрыла так, что в ушах зазвенело. Я схватил Ингу за шею и с такой силой припечатал к стене, что штукатурка посыпалась ей на плечи белой пылью. Она захрипела, вцепившись своими костлявыми пальцами в мои руки, и в её мутных глазах наконец-то начал пробиваться настоящий, животный страх. Трезвость пришла к ней мгновенно, вместе с нехваткой кислорода.

— Ещё раз… — прошипел я ей прямо в лицо, и мой голос был похож на скрежет ржавого металла по стеклу. — Ещё раз ты откроешь свой грязный рот в сторону Леры — и я тебе его зашью. Наглухо. Рыболовной леской. Поняла?

Я сжал её горло еще сильнее, чувствуя, как судорожно бьется жилка под тонкой кожей. Мои пальцы почти смыкались на её шее.

— Ты, гниль подзаборная, даже имени её произносить не достойна своим вонючим ртом. Поняла меня?! Она — Королева. Она чистая, она настоящая, она — мой свет в этом гребаном болоте, где вы все захлебываетесь. А ты… ты просто мусор, отработка, пыль под моими колесами. Вы все здесь, в этой помойке, должны следы её ног целовать и пыль за ней подметать своими языками. Особенно ты, Инга. Ты должна молиться на неё каждый день, потому что только из-за неё ты еще дышишь. Она — моя малая. Моя. И если кто-то косо на неё посмотрит — я выпотрошу заживо, будь ты хоть трижды сестрой.

Я разжал пальцы, и Инга мешком рухнула на грязный пол, надрывно кашляя и потирая багровеющую шею. Она смотрела на меня с ужасом, сжимаясь в комок. Я посмотрел на неё с таким ледяным отвращением, будто наступил в кучу дерьма посреди улицы. Моё терпение лопнуло окончательно. Хватит играть в благородного защитника чужой чести, которую сама хозяйка уже давно спустила в унитаз.

— Валет, Сизый, — я холодно кивнул пацанам, которые уже давно плотоядно облизывались, глядя на её полураздетое, худое тело. — Можете брать мясо. Я даю добро.

— Нет! Тёма, нет! Пожалуйста! Умоляю! — закричала Инга, пятясь по полу и забиваясь в угол за диваном. — Я сестра Леры! Она тебе этого не простит! Лера тебя возненавидит, если узнает! Денис, сделай что-нибудь! Ты же мужчина!

Денис только забился еще глубже под стол, закрыв голову окровавленными руками и тихо подвывая. Он понимал: вякнет сейчас хоть слово против — и из этой квартиры его вынесут в черном пакете. Его «любовь» закончилась там, где начался страх за собственную шкуру.

Пацаны не заставили себя ждать. Они ждали этого момента долго. Валет со злым, торжествующим смехом схватил её за худые руки, а Сизый уже на ходу расстегивал ремень, откидывая куртку в сторону. Они сорвали с неё остатки шмоток за пару секунд, не обращая внимания на слабые удары и крики.

— Ого, а фигурка-то еще ничего, не успела совсем ссохнуться от дряни, — прокомментировал Сизый, хватая её за спутанные волосы и заставляя встать раком в центре комнаты, прямо на грязном ковре. — Давай, сучка, показывай, чему тебя Хлын научил, кроме как шприц держать. Отрабатывай за своего хахаля.

Сизый пристроился впереди, грубо вогнал член ей в горло, заставляя давиться, кашлять и хрипеть. Инга что-то мычала, слезы катились по лицу градом, размазывая остатки дешевой туши, превращая её лицо в маску клоуна из фильма ужасов. Но тело, разогретое наркотой и привыкшее к животному существованию, начало предательски откликаться. Валет пристроился сзади, грубо разводя её ягодицы и с силой вбиваясь внутрь.

— Слышь, Сизый, а анус-то реально опробован! — заржал Валет, смачно шлепая её по бедрам так, что оставались яркие красные следы пальцев. — Хлын, ты чё, её только в хвост и в гриву жарил? Тесная, сука, как раз под мой калибр. Хорошо идет!

— Да она сама просит, посмотри, как жопой виляет, — Сизый продолжал двигать бедрами, оттягивая её голову назад за патлы так, что шея у неё натянулась до предела. — Нравится, куколка? Это тебе не про любовь книжки читать и не в облаках витать. Это реальная жизнь. Соси давай, работай активнее, если хочешь, чтобы мы тебя не прибили!

Инга стонала, её дыхание стало рваным, тяжелым, переходящим в хрип. Похоть, смешанная с остатками кайфа и ужасом, брала своё — она начала сама подаваться назад, навстречу Валету, забыв о своих мольбах и Лере. Животное начало победило в ней окончательно, вытравив остатки человеческого достоинства.

Я стоял у окна и смотрел на это порево с ледяным спокойствием, покуривая сигарету. Дым медленно поднимался к потолку. В ногах у меня лежал избитый, скулящий Хлын, в центре комнаты пацаны в две тяги драли его девку, превращая её в общественный туалет, а я думал только об одном: как сильно я хочу сейчас вернуться к Лере. Обнять её, зарыться носом в её чистые, пахнущие цветами волосы и просто молчать часами, пытаясь вытравить из памяти запах этой гнили, этой нищеты и этого предательства.

— Заканчивайте здесь через десять минут, — бросил я пацанам, направляясь к выходу. — Хлына завтра жду в ангаре в девять ноль-ноль. Опоздает хоть на минуту — живым не уйдет, я лично его закопаю. Ингу… оставьте здесь. Пусть обтекает.