Глава 18

Валерия Острожская

Тишина в моей комнате казалась вакуумом, из которого выкачали весь кислород. Я стояла у окна, вцепившись пальцами в собственные плечи так сильно, что ногти впивались в кожу через ткань джинсовки. Солнечный свет, яркий и бесцеремонный для двух часов дня, заливал подоконник, высвечивая каждую пылинку в воздухе. Но внутри меня всё было занесено копотью.

Та картина на кухне… она стояла перед глазами, как выжженное пятно на сетчатке. Инга. Моя сестра. Та, ради которой я прошла через ад на даче, сидела на его коленях. А его рука… эта огромная ладонь, которая еще вчера по-хозяйски сжимала меня, теперь так же бесцеремонно сминала её грудь.

В груди жгло. Это не было похоже на обычную обиду. Это была ядовитая, черная ярость, перемешанная с тошнотой. Животное. Просто грязное, похотливое животное. Зачем? Зачем ломать меня, зачем приходить сюда, ставить свои условия, избивать Макса, если ему в принципе всё равно, чью кожу клеймить своими зубами?

«Он принесет эту грязь в мою постель», — эта мысль ударила наотмашь. Отвращение было почти физическим. Я представила, как он касается меня теми же руками, которыми минуту назад лапал Ингу, и мне захотелось содрать с себя кожу.

Дверь за спиной тихо скрипнула. Я не обернулась. Я чувствовала его присутствие каждой клеткой спины — этот холодный запах табака и подавляющую, тяжелую ауру. Шаги по ламинату были почти бесшумными. А потом его руки замкнулись на моей талии, притягивая к себе.

— Убери руки! — я взорвалась, как пороховая бочка.

Я не просто отстранилась — я буквально вывернулась из его хватки, отскочив к рабочему столу. Мои плечи мелко дрожали, я зашипела на него, как раненый зверь.

— Не смей ко мне прикасаться! Слышь ты? Никогда больше!

Я ждала, что он разозлится. Ждала, что он сожмет кулаки, начнет орать или снова прижмет меня к стене, доказывая свою власть. Но Артём… он просто улыбнулся. Это была странная, довольная улыбка кота, добравшегося до миски со сливками. В его глазах не было привычного свинцового холода — только насмешливое торжество.

Не говоря ни слова, он прошел вглубь комнаты и по-хозяйски развалился на моей аккуратно заправленной кровати. Достал телефон и начал что-то быстро печатать, полностью игнорируя мою истерику.

— Ты чего здесь забыл? — мой голос сорвался на хрип. — Иди обратно. Тебе там явно было весело. Инга тебя ждет, я же видела, как она перед тобой распиналась. Зачем ты пришел сюда? Иди к ней, доделывай то, на чем я вас прервала!

Артём поднял на меня взгляд. Один короткий, изучающий взгляд. Уголок его губ дернулся в попытке сдержать смех, но он промолчал, снова уставившись в экран.

Эта тишина взбесила меня окончательно. Я сама не поняла, как преодолела расстояние между нами. Гнев ослепил меня. Я подскочила к кровати и рывком вырвала телефон из его рук.

— Отвечай мне, когда я с тобой разговариваю! — выкрикнула я.

Артём медленно приподнялся на локтях, ничуть не смущенный моей выходкой. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах появилось какое-то новое, пугающее выражение.

— Острожская, ты чё, ревнуешь меня, что ли? — спросил он подозрительно спокойно.

Мир на секунду замер. Я уставилась на него, задыхаясь от возмущения. Этот вывод был настолько тупым, настолько абсурдным, что у меня перехватило дыхание.

— Ревную?! — я почти задохнулась. — Тебя? Да я тебя ненавижу! Мне противно от одной мысли, что ты находишься со мной в одной комнате. Какая к черту ревность? Ты — грязь! И ты тащишь эту грязь сюда! Иди к моей сестре, вы стоите друг друга!

— Да ладно, не ори, — он вдруг резко, по-собачьи, подался вперед и, прежде чем я успела отскочить, загреб меня в охапку, увлекая на матрас под себя.

Я оказалась прижата к кровати его тяжелым телом. Ногами, руками — я пыталась брыкаться, выворачиваться, но он был как бетонная плита.

— Пусти, урод! — я ударила его кулаком в плечо.

Но в этот раз всё было по-другому. Он не впивался в мои губы с яростью, не пытался меня сломать. Он вел себя… странно. Почти ненормально для Артёма Картамазова.

Он чмокнул меня в губы — коротко, почти по-детски. Потом в нос. В щеки.

— Чё ты дергаешься, малая? — прохрипел он, фиксируя мои руки над головой. Его голос вибрировал от странного напряжения. — Нахер мне нужна твоя сестра, когда у меня есть ты?

Новый поцелуй — в закрытое веко.

— Инга — это мусор, Лера. Пыль. — Еще поцелуй в другую щеку, колючий от его щетины. — Она насквозь гнилая, блядь, понимаешь ты это своим умным мозгом? Она за дозу мать родную продаст, не то что меня.

Он прижался своим лбом к моему, его глаза были в сантиметре от моих.

— Нахер мне сдались эти шкуры, когда я на тебя подсел, как на самый тяжелый приход? Мне нужна только ты, отличница. И никто больше к тебе не прикоснется, и я ни к кому не пойду, пока ты здесь. Усвоила?

Он снова поцеловал меня в губы — в этот раз глубже, забирая весь мой протест вместе с воздухом. В этом светлом, залитом дневным солнцем помещении, я чувствовала себя абсолютно потерянной. Моя ненависть никуда не делась, она всё так же жгла нутро, но под ней, где-то в самом фундаменте моей «конструкции», начало ворочаться что-то новое.

Артём не стал задерживаться в постели. Он рывком поднялся, по-хозяйски засунул телефон в задний карман джинсов и кивнул на дверь.

— Вставай, архитектурная. Собирайся. Мы уезжаем.

Я села, поправляя растрепанные волосы, и посмотрела на него с нескрываемым подозрением. Внутри всё еще клокотала смесь из недавней ярости и того странного оцепенения, которое накрыло меня после его поцелуев.

— Куда? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Зачем? Мне нужно заниматься, Артём. У меня завтра важный просмотр по проектированию.

Он лишь ухмыльнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то пугающе-предвкушающее. Он подошел к зеркалу, мельком глянул на свою разбитую физиономию и обернулся ко мне.

— Забей на свои палки-черточки на пару часов. В этот раз тебе точно понравится. Поедем в место, где я провожу больше всего времени. Посмотришь, как живет твой «микроб», когда не занят твоей дрессировкой.

Мне не стало легче. Наоборот, по спине пробежал холодок. Там, где проводит время Картамазов, всегда пахнет дешевым куревом, паленой водкой и нарушением закона. Перед глазами всплыла дача Сизого... Гниль, кровь и серость. Но выбора, как обычно, не было.

Мы спустились вниз. На улице октябрьский ветер хлестнул в лицо, заставляя сильнее кутаться в пальто. Артём открыл дверь своей черной «девятки». Я села на пассажирское сиденье, и салон тут же наполнился знакомым запахом его табака и тяжелого одеколона.

Артём завел мотор. Движок отозвался ровным, басовитым урчанием. Едва мы выехали со двора, он привычно, по-свойски положил тяжелую ладонь мне на колено. Я замерла, но… поймала себя на мысли, что больше не вздрагиваю так активно. Тело словно начало привыкать к этому захватническому жесту, принимая его как неизбежную часть пейзажа. Артём это заметил. Его пальцы слегка сжали мою ногу сквозь ткань, и он мельком взглянул на меня, довольно прищурившись.

— Приручаешься, малая… — негромко бросил он, прибавляя газ.

Мы ехали около сорока минут. Центр с его сталинками и неоновыми вывесками остался позади, сменившись промзоной, а затем и совсем глухими окраинами, где дома казались брошенными и серыми. Я ожидала увидеть очередной склад или притон, но когда машина затормозила, я буквально лишилась дара речи.

Перед нами стояло старое, обшарпанное здание из красного кирпича. Краска на окнах давно облупилась, забор местами покосился, но во дворе было чисто. Над входом висела выцветшая табличка: «Детский дом №4».

Я уставилась на здание, а потом на Артёма.

— Это… это и есть место, где ты проводишь время? — мой рациональный мозг, привыкший к четким структурам, сейчас просто отказывался выдавать логичный ответ.

— Чё застыла? — Артём заглушил мотор и вытащил ключ из зажигания. — Выходи. Пошли, покажу тебе свои «хоромы».

Он вышел из машины, и я увидела, как его походка изменилась. Исчезла та наглая, ленивая развязность хищника. Он шел к воротам уверенно, но без своей обычной агрессии. Я медленно поплелась следом, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Картамазов и детский дом? Это сочетание казалось таким же невозможным, как изящный барочный декор на бетонном ДОТе.

Здание детского дома выглядело удручающе. Это была типичная постройка времен советского неоклассицизма, которая когда-то, возможно, казалась величественной, но теперь напоминала больного старика, доживающего свой век. Красный кирпич местами выкрошился, а штукатурка на карнизах висела лохмотьями, обнажая серую дранку. Окна были разномастными: где-то стояли современные стеклопакеты, а где-то — старые рассохшиеся рамы, заклеенные по краям пожелтевшей бумагой.

— Государство на это место забило еще в девяностых, — Артём кивнул на облупившийся фасад, засовывая руки в карманы куртки. — Финансирование копеечное, только на макароны да на свет хватает. А так как этот район мой, мы с пацанами решили, что негоже пацанятам в скотских условиях расти. Заносим сюда долю с каждого дела. То крышу подлатаем, то в столовую плиты новые купим.

Охранник в заношенной форме, сидевший в тесной будке у ворот, завидев черную «девятку», тут же выпрямился. Он не просто открыл калитку, он уважительно кивнул, когда мы проходили мимо.

— Здорово, Артём. Давненько не заглядывал, — пробасил старик.

— Здорово, Михалыч. Дела были, — коротко отрезал Артём.

Мы не пошли внутрь здания, где пахло хлоркой и столовской капустой. Артём уверенно свернул за угол, к игровой площадке. Она тоже была «сборной»: старые советские железные горки соседствовали с новыми пластиковыми качелями, на которых еще блестела свежая краска — явно работа пацанов Артёма.

Группа детей лет пяти-шести возилась в песочнице под присмотром немолодой воспитательницы. Артём остановился в нескольких метрах и вдруг громко, по-разбойничьи свистнул.

Один мальчишка, самый шустрый, в синей курточке с капюшоном, мгновенно замер. Его глаза округлились, а на лице расплылась такая искренняя, светлая улыбка, какой я никогда не видела в мире Артёма.

— Арте-е-е-ем! — закричал он, срываясь с места и смешно перебирая короткими ножками по протоптанной траве.

Артём присел на корточки, раскрывая объятия. Когда мелкий долетел до него, Артём подхватил его под мышки и с легкостью подкинул высоко в октябрьское небо. Мальчик заливисто рассмеялся, совсем не боясь высоты.

— Здорово, Лёха! — Артём поставил его на землю, но продолжал придерживать за плечи. — Ну как ты тут? Не хулиганишь? Воспитательницу слушаешь?

— Слушаю! — Лёха задыхался от восторга, его щеки раскраснелись на холодном воздухе. — А мы вчера самолет строили! Из коробок! Ты посмотришь?

— Обязательно посмотрю, — голос Артёма стал другим. В нем не было той давящей стали, от которой у меня обычно замирало сердце. — Держи, боец.

Он выудил из кармана шоколадку и маленькую модельку машины — точную копию своей «девятки». Глаза у мальчика загорелись.

— Ого! Такая же, как у тебя! — Лёха прижал игрушку к груди. — Ты придешь еще?

— Приду. Давай, беги к своим, а то воспитательница на меня уже косо смотрит.

Мальчишка послушно убежал, то и дело оборачиваясь и маша рукой. Артём поднялся, отряхнул колено джинсов и молча пошел дальше по дорожке, ведущей вглубь запущенного яблоневого сада. Я шла рядом, пытаясь переварить увиденное. Конструкция моего мира, где Артём был исключительно разрушителем, дала серьезную трещину.

— Лёха… — я заговорила первой, нарушая тишину. — Он твой родственник?

— Нет, — Артём шел, глядя под ноги на опавшую листву. — Лёха — сын Костыля. Помнишь такого? Хотя вряд ли запомнила, ты его видела один раз тогда на даче, а в тот день народу было много.

Артём был прав, я вообще никого не запомнила, да и не до этого мне было. Мне хотелось поскорее убраться оттуда вместе с Ингой. Но глядя на мальчика, трудно было представить, что у такого человека может быть такой светлый сын.

— Как же так вышло, что он здесь? — тихо спросила я.

— Обычная история для наших краев, — Артём сплюнул, и в его голос снова вернулась привычная горечь. — Костыль загулял с малолеткой, лет шестнадцать ей было. Родила, посмотрела на этот сверток и поняла, что жизнь её на этом кончилась. Отказалась от него. А Костыль… этот урод обнаружил пацана в корзинке у себя под дверью через неделю. Решил «избавиться» от него, чтоб проблем не было. Хотел в овраг вывезти или оставить где на вокзале.

Артём замолчал, его челюсти плотно сжались.

— Мы в тот вечер у него как раз терки терли, перемирие у нас было временное. Увидели это кино… Жалко мне стало малого. Совсем крошечный был, орал как резаный. В общем, впряглись мы за него. Сказали Костылю: если с пацаном что случится — голову оторвем. Привезли сюда, оформили. С тех пор и приглядываем. А я как-то… — он замялся, подбирая слова. — Прикипел к нему. Лёха — он нормальный. Не в батю пошел.

Я смотрела на его жесткий профиль, на шрам на брови, на эти руки, которые могли убивать и которые так бережно подкидывали ребенка в небо.

— Ты платишь за него? — спросила я, удивляясь собственной смелости.

— За него, за остальных… Какая разница, Лера? — он резко остановился и посмотрел мне прямо в глаза. — Думала, я только ломать умею? В этом городе, если ты сам о своих не позаботишься, никто не поможет. Эти дети — они как мы в детстве. Только у них есть шанс не стать такими, как я. Если у них будут нормальные кровати и учебники.

Я промолчала, обхватив себя руками. Впервые за всё время мне стало не просто страшно, а невыносимо сложно. Артём Картамазов оказался гораздо сложнее любого чертежа, который я когда-либо изучала. И это пугало меня больше всего.

Мы провели в детском доме еще несколько часов. Оказалось, что это место — странный гибрид, где под одной крышей, но в разных корпусах, уживались и крошечные отказники, и подростки. Артём пояснил, что из-за аварийного состояния городской «Малютки» детей перевели сюда временно, да так и оставили: чиновникам было проще объединить два бюджета в один, даже если этого бюджета едва хватало на хлеб.

Я вызвалась помочь нянечке в корпусе для самых маленьких. Пока я переодевала годовалую девочку с огромными, не по-детски серьезными глазами, слезы сами собой катились по щекам, капая на байковую пеленку. Здесь всё кричало о забвении: застиранное до дыр постельное белье, игрушки, которые, казалось, помнили еще времена перестройки, и эта гнетущая тишина, которую прерывал лишь тихий скулеж из соседней кроватки. У них была своя иерархия выживания — даже полугодовалые малыши здесь не плакали зря, понимая, что лишний раз к ним никто не подойдет.

Глядя, как Артём в коридоре по-хозяйски распоряжается разгрузкой коробок с памперсами, которые привез Валет, я невольно задалась вопросом: откуда в нем это? Был ли он сам таким же брошенным ребенком, или его жестокость — плод «воспитания» в семье? Какое детство могло породить человека, который одной рукой подкидывает сироту в небо, а другой — ломает жизни взрослым?

Когда мы наконец сели в «девятку» и покинули этот остров заброшенных душ, в салоне повисла тяжелая тишина. Я смотрела на профиль Артёма, на его руки, уверенно лежащие на руле, и решилась.

— Ты… ты вырос в таком месте? — я спросила это тихо, глядя на мелькающие за окном серые заборы.

Мне нужно было знать. Во-первых, чтобы понять структуру этого зверя, а во-вторых… врага нужно знать в лицо. Каждая деталь его биографии была ключом к тому, как выжить рядом с ним.

Артём не ответил сразу. Он прибавил газу, и машина рванула по разбитому асфальту.

— Нет, — наконец бросил он, и голос его был похож на хруст битого стекла. — Я жил с матерью. В однушке на окраине.

Он замолчал, но я видела, как побелели его костяшки на руле. Челюсти сжались так сильно, что на щеках заходили желваки.

— Только «мать» — это громкое слово для бабы, которая меняла мои школьные обеды на дозу, а по ночам водила в дом всякую мразь, чтобы было на что уколоться.

Он произнес это без тени жалости, но с такой концентрированной ненавистью, что в салоне стало трудно дышать. Каждое слово было пропитано ядом прошлого, которое он явно не отпустил. Отсюда и шли его правила, его «закон джунглей», его неприятие слабости.

Было ли мне его жаль? Того маленького мальчика, который прятался по углам, пока его мать опускалась на дно — да. Но это чудовище, которое сейчас сидело рядом со мной и считало меня своей собственностью, не заслуживало ни капли сочувствия. Гравюра его боли не оправдывала тот хаос, который он сеял сейчас.

Я ничего не ответила. Просто отвернулась к окну, глядя на свое отражение в стекле. Я поняла: Артём Картамазов не просто плохой человек. Он — сломанный механизм, который теперь пытается сломать весь мир вокруг себя, чтобы не чувствовать собственного дефекта. И я была частью этого мира, которую он решил перекроить под свои нужды.

На следующее утро университет встретил меня привычным шумом и запахом свежемолотого кофе из автомата, но для меня всё это казалось приглушенным, словно я смотрела кино с выключенным звуком. На чертежной доске в аудитории уже белели новые листы ватмана, но мои мысли то и дело возвращались к вчерашнему дню — к детскому дому и к тому ледяному признанию Артёма о его матери.

В перерыве между парами позвонила мама. Её голос звучал воодушевленно — она уже вовсю планировала наши новогодние каникулы.

— Лерочка, мы с папой решили, что в этом году на Рождество соберемся все вместе на даче, — щебетала она. — Аркадий обещал привезти огромную ель, помнишь, как в детстве? Я уже купила новые игрушки. И Инга... Инга обещала быть. Мы так надеемся, что вы помиритесь.

— Да, мам, конечно... — я старалась, чтобы мой голос не дрожал. — Я тоже очень на это надеюсь.

Новый год казался мне недосягаемым миражом. Доживу ли я до него? Отпустит ли меня Артём через обещанные два месяца, или я окончательно врасту в эту клетку? Я чувствовала себя архитектором, чей проект рушится под собственным весом, и никто не может помочь с укреплением фундамента.

В аудитории одногруппники бурно обсуждали 17 ноября — День студента. Без Макса компания казалась неполной, но Илья и Света уже вовсю строили планы.

— Решено, едем на базу отдыха в Сосновый бор! — Илья обвел пальцем карту на экране планшета. — Снимем большой коттедж на три дня. Снег, шашлыки, баня... Лера, ты просто обязана поехать. Тебе нужно сменить обстановку, ты совсем на себя не похожа.

Я кивнула, выдавив подобие улыбки. Сама мысль о том, чтобы вырваться из города, казалась спасением, но я понимала: Артём не отпустит меня одну. А взять его с собой — значит притащить волка в овечье стадо. Он разрушит этот хрупкий мир студенческого веселья одним своим присутствием.

После второй пары я спешила в библиотеку, когда в переполненном коридоре буквально врезалась в кого-то.

— Лера? Вот так встреча!

Я подняла глаза и почувствовала, как сердце пропустило удар. Передо мной стоял Кирилл Маркин. Высокий, подтянутый, в хорошо сидящем пальто — он выглядел как человек из той, моей прежней жизни, где законы работали, а добро побеждало.

— Кирилл? Что ты здесь делаешь? Ты же на юрфаке в другом корпусе, — я невольно сделала шаг назад, оглядываясь по сторонам. Страх, липкий и холодный, мгновенно сковал горло.

Мне казалось, что из каждого угла на нас смотрят глаза Артёма или его «шестерок».

— Соня школу заканчивает, — он улыбнулся, кивнув на симпатичную девушку, стоявшую чуть поодаль у стенда с информацией. — Решили заранее присмотреться к вузам. Архитектурный — её мечта. А я вот вспомнил, что ты здесь, надеялся встретить.

Кирилл внимательно посмотрел на меня, и его улыбка медленно погасла. Его взгляд юриста, привыкший подмечать детали, прошелся по моему лицу, задерживаясь на плотном слое тонального крема, которым я пыталась скрыть следы Артёма на шее.

— Лера, что с тобой? Ты бледная как полотно, — он подошел ближе, понизив голос. Его тон был полон искреннего беспокойства. — У тебя руки дрожат. Что-то случилось? Тебя кто-то обидел?

— Нет... нет, Кирилл, всё хорошо, — я судорожно вцепилась в лямку сумки, чувствуя, как паника затапливает сознание.

Перед глазами вспыхнуло лицо Макса на асфальте. В ушах зазвучал голос Артёма: «О тебе теперь знает весь район. «Архитекторша». Породистая мажорка, которую Картамаз приручил. Для них ты — вызов, трофей. Стоит мне отвернуться, стоит тебе выйти за порог без моего слова — и тебя сожрут...». Видео с теми девушками запульсировало в висках. Кирилл не знал про Картамаза, не знал, что за каждое слово помощи он может заплатить жизнью. Он был слишком правильным, слишком уязвимым перед лицом той тьмы, в которой я тонула.

— Ты врешь, я же вижу, — Кирилл нахмурился, его голос стал жестче, профессиональнее. — Ты испугана. Расскажи мне, мы с отцом…

— Мне пора! — я почти выкрикнула это, пятясь к лестнице. — Прости, Кирилл, я опаздываю на просмотр. Рада была видеть Соню. Пока!

Я развернулась и почти бегом бросилась прочь, не оборачиваясь на его растерянный возглас. Я бежала по коридору, толкая студентов, задыхаясь от собственного бессилия. Я хотела крикнуть ему правду, хотела ухватиться за его руку и попросить защиты, но страх за него был сильнее. Я знала: Артём где-то рядом. Его тень накрыла этот университет, и я не имела права подставлять под этот удар никого больше.

Добежав до туалета, я закрылась в кабинке и прижалась лбом к холодному кафелю. Сердце колотилось в горле. Врага нужно знать в лицо, думала я, вспоминая вчерашний разговор в машине. Но проблема была в том, что этот враг знал меня намного лучше, чем я его, и он уже давно расставил свои капканы на моем пути.