Глава 8

Валерия Острожская

В голове, словно заезженная старая кинопленка, раз за разом прокручивались кадры из другой, воображаемой жизни. Я всегда представляла себе это иначе. Каждая девушка, даже самая рациональная, чья жизнь расчерчена по линейке, втайне рисует в голове идеальные декорации для своего «первого раза». Я не была исключением. В моих мечтах это был приглушенный свет, едва уловимый аромат свежих цветов, чистота и прохлада белоснежных накрахмаленных простыней. И, самое главное — нежность. Та самая бережная нежность, которая делает переход во взрослую жизнь сакральным актом доверия.

Я ждала момента, когда буду готова сама, когда моя логика, обычно выстраивающая мир по строгим осям координат, наконец уступит место чувствам, а естественный страх перед неизвестным растворится в руках человека, которого я по-настоящему люблю. Я хотела, чтобы это было моим осознанным выбором, моим добровольным и радостным шагом. Мне было девятнадцать лет, и я никогда не торопилась. Моей главной целью был институт мечты, чертежи, сессии, изучение сопротивления материалов. Личная жизнь была пунктом в списке дел где-то после получения диплома. Я свято верила, что контролирую этот процесс, как контролирую толщину линии на ватмане.

Но жизнь не спрашивала моего разрешения. Как бы я ни пыталась отрицать очевидное, закрывая глаза до боли в веках, реальность пахла не цветами, а сырой известкой, застарелой вековой пылью и ледяным, животным превосходством человека, который сейчас придавил меня к грязному матрасу.

— Пожалуйста… Артём, не надо. Остановись, прошу тебя! — мой голос превратился в жалкое, прерывистое хрипение.

Слезы жгли глаза, застилая взор мутной, дрожащей пеленой. Они стекали на виски, смешиваясь с грязью на подушке и солоноватым привкусом собственного страха. Я извивалась под ним, пытаясь высвободить хотя бы одну руку, но его ладони сжимали мои запястья так сильно, что кости, казалось, вот-вот хрустнут под этим чудовищным давлением. Он был пугающе сильнее. Каждое мое движение, каждый отчаянный рывок лишь забавляли его, вызывая в его груди низкое, довольное рычание хищника, который точно знает: добыче некуда бежать.

Он не целовал меня в губы — он клеймил мою кожу короткими, жесткими укусами. Его зубы впивались в шею и ключицы, оставляя багровые отметины. От каждого такого прикосновения меня прошибал электрический разряд отвращения. Это было физиологическое неприятие, паника каждой клетки моего тела.

— Тише, принцесса. Ты слишком много думаешь. Архитекторам вредно столько анализировать, когда нужно просто расслабиться, — его голос звучал язвительно и пугающе спокойно на фоне моей нарастающей истерики.

Резким, бесцеремонным движением он рванул мою толстовку вверх. Ткань затрещала под его пальцами, собравшись удушливой гармошкой у самого подбородка. Следом пошла белая футболка. Он не снял их до конца, а просто зафиксировал мою голову и руки в этом тесном, матерчатом капкане, натянув одежду на лицо. В один миг я лишилась возможности видеть и нормально дышать. Темнота и резкая нехватка кислорода вызвали новый приступ паники. Я чувствовала себя как редкое насекомое, которое живьем прикололи стальной булавкой к энтомологическому планшету.

— Нет… нет, пусти! Инга! Мне нечем дышать! — я забилась еще яростнее, чувствуя, как ткань впивается в горло, перекрывая гортань.

Но он лишь сильнее навалился сверху, прижимая меня к кровати всем весом своего тренированного, тяжелого тела. Пыль с матраса лезла в нос, заставляя задыхаться еще сильнее.

Послышался сухой щелчок застежки. Он расстегнул мой лифчик и отбросил его куда-то во тьму комнаты. Я почувствовала резкий укол холода на обнаженной коже груди. А затем последовали его слова, которые резали сознание острее любого скальпеля.

— Посмотрим, что тут у нас так старательно скрывала отличница… — он бесцеремонно, грубо сжал мою грудь, и я услышала его короткий, недовольный смешок. — Маловато, если честно. Я люблю попышнее, чтобы было за что подержаться, когда берешь по-настоящему. Ну, да ладно, для первого урока сойдет. Контур у тебя зачетный.

— Убери свои грязные руки, ублюдок! Я тебя ненавижу! — закричала я в ткань толстовки, но голос звучал глухо, будто из глубокого колодца.

Артём лишь рассмеялся, продолжая свои издевательские ласки. Он прокручивал мои соски, слегка оттягивая их, причиняя резкую, точечную боль. Я не знала, что должна чувствовать нормальная девушка в такие моменты, но я чувствовала только нарастающее физическое страдание. Однако унижение жгло сильнее боли. Он разбирал меня на части, оценивал мою наготу как чертеж, находя изъяны в моей «конструкции», словно я была бракованным проектом. Его ладонь скользнула ниже по ребрам, очерчивая линию талии и плоский, сведенный судорогой живот.

— Зато здесь всё как надо, — прошептал он, и я почувствовала, как его пальцы собственнически впиваются в мою кожу, оставляя глубокие следы. — Тонкая. Хрупкая. Как раз такая, которую хочется сломать просто для того, чтобы посмотреть, из чего ты сделана внутри. У тебя кости как у птицы, Острожская.

— Ты чудовище… — я всхлипнула, чувствуя, как последние остатки сил покидают меня. — Ты просто грязное, похотливое животное.

— Может и так, — его голос был тихим шепотом у самого моего уха. — Но ты сейчас здесь, в этой комнате, со мной. И никто не придет тебе на помощь. Смирись, Лера. Ты теперь моя территория. Моя собственность на эту ночь. Мой личный проект.

Я лежала в этой душной темноте, задыхаясь под его тяжестью, и с ужасом понимала, что та Валерия, которая утром так аккуратно расставляла линеры по росту, навсегда умерла здесь, на этом вонючем матрасе. Внутри меня что-то с тихим хрустом лопнуло — возможно, та самая вера в справедливость и порядок.

— Сладкая... — прохрипел он, теряя остатки самообладания.

Его губы, сухие и обжигающие, продолжали свое разрушительное шествие по моему телу. Это была не страсть, это была инвентаризация захваченного имущества. Он мял мою грудь с такой силой, будто хотел оставить на мне отпечатки своих ладоней навсегда. Когда он перешел к джинсам, во мне вспыхнула последняя искра отчаянного сопротивления. Я попыталась ударить его коленом в пах, извернуться всем телом, используя остатки сил, но Артём среагировал мгновенно, словно хищник, который читает каждое сокращение мышц жертвы.

— Хватит! Хватит! Я не хочу! — закричала я, срывая голос до хрипа.

— Тихо я сказал! — рыкнул он, и этот вибрирующий звук в его грудной клетке заставил меня оцепенеть. Удар его власти был сильнее физического насилия.

Одним мощным рывком он перевернул меня на живот. Мое лицо уткнулось в липкую, пахнущую пылью поверхность матраса. Толстовка, всё еще натянутая на голову, окончательно перекрыла обзор. Теперь я была полностью ослеплена и дезориентирована. Его колено больно вдавилось в мою поясницу, вжимая меня в кровать так, что таз оказался приподнят, а руки железными тисками прижали мои плечи к изголовью.

— Пожалуйста, не надо… ты же видишь, мне страшно… умоляю… — сквозь рыдания шептала я, надеясь найти хоть каплю человечности в этом звере.

Но Артём был непреклонен. Его мир не знал жалости к слабым. Он рывком стянул с меня джинсы вместе с нижним бельём. Холодный воздух комнаты обдал мои бедра, заставляя кожу покрыться мурашками. Сжимая рукой мои ягодицы, он наклонился и начал целовать мою спину вдоль позвоночника, умудряясь и здесь оставлять болезненные засосы. Это было унизительно до тошноты. Моё тело мелко дрожало, паника заполняла каждую клетку сознания, превращаясь в гудящий черный шум.

Я кричала в грязную ткань, пока в легких не кончался воздух, пока горло не начало саднить так, будто я глотала битое стекло. Я звала на помощь, звала Ингу, звала родителей, надеясь на какое-то невероятное чудо, но ответом мне был лишь приглушенный, ритмичный стук басов снизу — музыка фонка, которая теперь навсегда станет для меня звуком ада. Для них там, внизу, я была лишь очередной «шлюхой», которую Картамаз решил поставить на место.

— Да не дёргайся ты, всё равно сделаю по-своему, — бросил он коротко.

Артём поднял мой таз выше, заставив колени упираться в матрас. Зафиксировав меня в этом положении — голова на подушке, тело выгнуто дугой — он на мгновение отстранился. Глупая надежда на то, что он передумал, что совесть вдруг проснулась в нем, промелькнула в мозгу, пока я не услышала характерный металлический лязг пряжки его ремня. Новый всхлип сотряс моё тело. Говорить больше не было сил. Легкие горели от недостатка кислорода.

Он снова придвинулся вплотную, коснулся рукой моей промежности, и новая волна отвращения захлестнула меня.

— Так и думал, что сухая. Жаль, смазки нет под рукой. Будем по старинке, — обыденно, почти скучающим тоном заметил он.

Послышался шуршащий звук разрываемой фольги. А затем Артём крепче сжал мои бедра, фиксируя их так, что я не могла даже свести ноги. Я чувствовала себя абсолютно беззащитной, вскрытой, выставленной на позор.

— Будет больно, я не предупреждаю дважды. Я не люблю нежничать, предпочитаю грубость. Так честнее.

Не успела я осознать смысл его слов, как почувствовала, что он пытается проникнуть в меня. Получилось не сразу — моё тело, скованное парализующим ужасом, отказывалось принимать его. Артём раздраженно зашипел, затем, смочив пальцы слюной, грубо коснулся меня снова. Во второй раз он вошёл с трудом, рывком, не останавливаясь и не давая мне привыкнуть к этой новой, страшной боли. Было так больно, что у меня осталось сил только на тихий, жалобный скулеж, похожий на звук раненого зверька.

— Потерпи, малыш. Ты такая узкая, сука... даже не ожидал, — прохрипел он, впиваясь пальцами в мои бедра до синяков.

Когда начались ритмичные толчки, реальность для меня окончательно перестала существовать. Боль была такой острой, режущей, будто меня медленно расщепляют на атомы старой тупой пилой. Это не было похоже ни на что, о чем шептались на переменах подруги. Это не было любовью, близостью или страстью. Это было вторжение. Грубое, беспощадное и бесконечное.

— Пожалуйста… остановись… мне очень больно… — мой голос превратился в шепот умирающего.

— Боль — это хорошо, малая. Боль — лучший учитель в этом мире. Она заставляет помнить, кто здесь главный и кому ты принадлежишь, — прохрипел он мне в затылок, обдавая жаром.

Артём не знал пощады. Он двигался жестко, с какой-то механической, первобытной яростью, полностью игнорируя мои слезы и судорожные вдохи. Каждый его толчок отзывался во мне вспышкой темноты. Колени горели от трения о грубый матрас, руки затекли в его захвате, а внутри всё превратилось в одну сплошную, кровоточащую рану. Воздуха под натянутой одеждой не хватало. Перед глазами поплыли серые и багровые пятна, сознание начало медленно, спасительно соскальзывать в пустоту, подальше от этой комнаты, от запаха его пота и ужаса происходящего.

Мне казалось, что я умираю. Что это не секс, а медленное убийство моей души. В последнюю секунду, прежде чем окончательно провалиться в обморок, одна горькая и абсурдная в своей нелепости мысль пронеслась в угасающем мозгу: «Презерватив... Спасибо… хоть об этом… этот зверь не забыл… хоть какая-то чистота в этой грязи…»

Сознание возвращалось ко мне рваными, болезненными кусками, как будто кто-то пытался склеить разбитую вазу, не заботясь о том, что края не совпадают. Реальность больше не была цельной — она рассыпалась на звуки, запахи и вспышки физической боли. Я то выныривала на поверхность, слыша скрип половиц, то снова соскальзывала в липкое, тяжелое небытие, где не было ни чувств, ни воспоминаний.

Всё тело казалось чужим, отчужденным, будто его разобрали на запчасти и собрали заново, совершив фатальную, непоправимую ошибку в чертеже. Каждое мимолетное движение, даже попытка вдохнуть полной грудью, отзывалось тупой, пульсирующей болью в мышцах. Внизу живота не просто болело — там жгло, едко и непрерывно. Ощущение липкой влаги на бедрах вызывало новые волны тошноты, подступающей к самому горлу.

Сквозь гул в ушах я начала слышать отдаленные голоса. Шепот за стеной. Чей-то приглушенный, издевательский смех за дверью — кажется, это был Валет — и тяжелые, мерные шаги в самой комнате. Воздух здесь был плотным, почти осязаемым, пропитанным едким, горьким дымом сигарет, от которого нещадно першило в горле.

Я с огромным трудом разомкнула веки. Зрение сфокусировалось не сразу, мир двоился и плыл. Прямо передо мной, в паре метров, на колченогом стуле сидела мужская фигура. Я видела широкую обнаженную спину, пересеченную игрой теней от тусклой, раскачивающейся на сквозняке лампочки под потолком. Артём. Он сидел совершенно неподвижно, и тонкая, причудливая струйка дыма медленно поднималась от его пальцев вверх, к облупившейся штукатурке. В этой его неподвижности было что-то хищное, караулящее, как у зверя над трупом добычи, которую он еще не готов бросить.

Я попыталась пошевелиться, чтобы отползти к краю, и в этот момент осознание своего состояния ударило наотмашь, как физическая пощечина. Моя футболка и толстовка всё еще были на мне, скомканные, пропитанные потом и моими же слезами. Но ниже… ниже была лишь ледяная, унизительная пустота. Я не знала, где мой лифчик, где мои джинсы или белье. Я была накрыта старым, тяжелым шерстяным одеялом, которое немилосердно кололо кожу и пахло десятилетней пылью и сыростью. Это прикрытие казалось слишком жалким, слишком хрупким щитом против той страшной реальности, что замерла в двух шагах от меня.

Голова раскалывалась, в виски словно вбивали раскаленные гвозди. Меня бросало то в ледяной озноб, от которого зубы начинали выбивать чечетку, то в иссушающий, лихорадочный жар. Горло горело от жажды.

— Пришла в себя? — не оборачиваясь, тихо и хрипло спросил он.

Его голос прозвучал как удар хлыста в этой ватной, давящей тишине. Я видела, как напряглись мышцы на его спине при звуке моего судорожного, всхлипывающего вздоха. Я хотела ответить, хотела выплюнуть в эту спину всё свое презрение, всю свою ненависть, накопленную за эти бесконечные часы, но горло словно засыпали сухим песком. Я не смогла издать ни единого членораздельного звука, только хриплый, надрывный стон. Сил не было даже на то, чтобы удержать веки открытыми. Тьма, стоящая за моей спиной, снова мягко и настойчиво потянула меня к себе, и я с какой-то обреченной, тихой радостью позволила себе провалиться обратно в забытье. Лишь бы не видеть этот затылок, не чувствовать этот запах табака и не помнить ни единой секунды того, что навсегда, бесповоротно изменило мою жизнь в этой проклятой комнате.