Глава 9

Артём Картамазов

Дым от сигареты медленно впитывался в облупившуюся штукатурку, смешиваясь с застарелым запахом плесени и перегара. Я сидел на скрипучем табурете, вытянув затекшие ноги, и смотрел в окно. Там, над изломанной линией серых гаражей, предрассветное небо наливалось цветом сырого мяса — тяжелым, мутным, предвещающим дрянной день.

За спиной раздался прерывистый, рваный вздох. А следом — тихий, почти ультразвуковой стон, больше похожий на скулеж пришибленной собаки, которой придавили лапу, но у которой уже нет сил лаять.

— Пришла в себя? — бросил я в пустоту, не оборачиваясь.

В ответ — оглушительная тишина и резкий, бьющий в ноздри запах её страха. Он заполнил эту конуру до самого потолка, вытесняя кислород. Я кожей чувствовал, как она там, на продавленном матрасе, пытается сжаться в точку, исчезнуть, раствориться в складках вонючего байкового одеяла. Будто эта тряпка могла послужить броней от того, что уже произошло и чего уже не вытравить из памяти никаким мылом.

Жалел ли я её? Ни капли, блядь. В моем мире жалость — это дефект, системная ошибка, прямой билет в овраг с перерезанным горлом. Эта «отличница» приперлась в джунгли, хлопая накрашенными ресницами, и всерьез думала, что её домашняя правильность и папашин кошелек — это охранная грамота? Нихера. Здесь другие законы. Она должна была сказать мне спасибо за то, что это был я. Если бы я не затащил её в эту комнату и не закрыл дверь на засов, её бы уже полчаса как пустили по кругу Валет, Костыль и еще пара-тройка обрыганов, что ошивались внизу. У пацанов сегодня гон, кровь бурлит от халявного пойла, а такая «принцесса» для них — как кусок мраморного мяса в вольере с голодными псами. Я просто оказал ей услугу, забрав её себе. И заплатила она за глупость своей сестрицы вполне справедливую цену. В этом бизнесе долги всегда возвращаются с процентами.

Да и вообще, за языком следить надо. Назвать меня «микробом» в моем же районе, при моих людях? Смело, сука, но феерически тупо. За такие слова всегда приходится отвечать, и я просто выписал ей счет по самому высокому тарифу. Она хотела увидеть настоящую жизнь, изнанку города, о которой не пишут в её учебниках по архитектуре? Ну вот, смотри, милая, впитывай. Не обляпайся.

Я затянулся до хрипа в легких, чувствуя, как никотин дерет горло, и мельком глянул через плечо. Она снова провалилась в тяжелое забытье. Бледная, как мел, волосы разметаны по подушке грязными змеями. Я вспомнил, как она сопротивлялась — отчаянно, по-птичьи, царапая мне руки короткими ногтями. Нежности она ждала? Хрен там. Я никогда не лизал девкам уши и не распинался в стихах. Секс — это когда один берет, а другой отдает. Грубо, честно, без лишних соплей и розовой мишуры. Так, как я люблю.

Правда, крови… крови было многовато. Красные пятна на матрасе казались в предрассветных сумерках почти черными. Она до сих пор подтекала, пачкая её бедра. Видимо, я действительно её знатно порвал. Девственница, блядь. Последний экземпляр в этом зоопарке. Чистый лист, на котором я только что расписался вдоль и поперек своим корявым почерком.

В дверь негромко, но настойчиво поскреблись.

— Тём, ты там живой вообще? — приглушенный голос Валета заставил меня сжать кулаки до хруста в костяшках. — Пацаны спрашивают, скоро ты там освободишься? Мы тоже хотим «архитектуру» заценить. Костыль уже копытом бьет, говорит — не по понятиям в одну харю такую добычу жрать.

Я медленно поднялся со стула, чувствуя, как в груди закипает тяжелая, черная ярость. В три шага я пересек комнату и рывком распахнул дверь. Валет, осклабившись в сальной ухмылке, стоял в коридоре, пытаясь заглянуть мне за плечо, вглубь комнаты.

— Пошел нахуй отсюда, — процедил я, хватая его за грудки и с силой впечатывая лопатками в стену. — Еще раз рот откроешь в сторону этой двери — я тебе его зашью суровыми нитками. Это моя территория. Понял, нет?

Валет сразу сдулся, глаза забегали, он закивал, пятясь к лестнице и бормоча что-то про «просто спросил». Я захлопнул дверь и запер её на засов, чувствуя, как гудит в винтовых мышцах напряжение.

Теперь это мой проект. Нужно брать ответственность за девчонку, пока она сдуру не побежала в ментовку или родителям жаловаться. Лишние проблемы с законом мне сейчас не уперлись — у меня и так хвостов хватает. Значит, будет моей «официальной» телкой. Пару месяцев покувыркаемся, я её приручу, сломаю этот внутренний стержень, научу правильно трахаться, чтоб не бревном лежала, а потом, когда выжму досуха и надоест, выкину.

Главное сейчас — не давать ей опомниться. Не дать времени на рефлексию и слезы. Она должна впитать одну простую мысль: теперь её мир — это я. Моё слово — закон, мой взгляд — приказ. И другого выхода из этой комнаты, как и из этой жизни, у нее больше нет.

Я подошел к кровати, бесцеремонно откинул край одеяла. Посмотрел на её измученное, искусанное лицо. Под глазами залегли тени, на губе запеклась корка крови.

— Спи, малая, — прошептал я, и в моем голосе не было ни капли сочувствия. — Завтра начнется твоя новая учеба. И я буду твоим единственным преподом. Ты научишься подчиняться, даже если для этого мне придется стереть тебя в порошок и собрать заново.

Я оставил её в темноте. Накинул футболку на липкое от пота и адреналина тело и вышел, прикрыв дверь на щеколду максимально тихо — не из жалости, а чтобы не слушать её истерику раньше времени. Спускаясь по скрипучей лестнице, я чувствовал, как костяшки на кулаках зудят в предвкушении.

Внизу музыка не просто орала — она выла, перемешиваясь с пьяным гоготом, звоном бьющегося стекла и тяжелым басом. Но стоило моей ноге коснуться последней ступеньки, как воздух в гостиной наэлектризовался. Пацаны почуяли мой настрой — я шел, как ледокол, и от меня веяло холодом.

В центре, по-хозяйски развалившись на облезлом кожаном диване, сидел Костыль. Рядом терлись его цепные псы — Ржавый и Кабан. Они приперлись с соседнего района под предлогом «праздника», но я видел их насквозь: в их глазах читалось желание откусить кусок от моего авторитета, проверить меня на прочность.

— О-о-о, гляньте, король спустился! — Костыль картинно сплюнул на затоптанный пол, вытирая рот грязным рукавом. — Ну чё, Картамаз, долго ты там свою «архитекторшу» ломал? Хорош крысятничать, Тёма. Давай её сюда, мы по-братски всё поделим. У нас правила четкие: баба на хате — общая территория. Пацаны уже заждались, у всех гон, а ты там заперся, как девственник с первой любовью.

Я медленно, почти лениво подошел к столу, взял чей-то недопитый стакан с паленой водкой и выцедил его до дна. Горло обожгло, но ярость внутри горела куда ярче. Я поставил стакан на стол с тихим, предвещающим беду стуком.

— Правила сегодня изменились, Костыль, — мой голос прозвучал как скрежет ржавой пилы по кости. — Эта девка — моя. Личная. Целиком и полностью. И «общая» она только в твоих влажных мечтах, пока ты кулак под одеялом гоняешь.

Костыль резко подорвался, его лицо перекосило от злости, на шее вздулись жилы. Ржавый и Кабан тоже напряглись, сжимая кулаки так, что в тишине комнаты отчетливо захрустели суставы.

— Ты чё, берега попутал, Тёма? — Костыль сделал шаг ко мне, почти касаясь грудью. — Решил из-за породистой юбки против понятий пойти? Забыл, кто мы такие? Девка — это мясо, расходный материал. Ты сам нас этому учил, когда мы «шкуру» Валета на запчасти разбирали! Сегодня ты её под себя подмял, а завтра чё — за ручку в парк поведешь? Цветы начнешь покупать?

— Девка — мясо, когда она шкура, которую сняли с панели. А эта — теперь официально при мне. А за своё я зубами глотки рву. Есть претензии? — я чуть прищурился, фиксируя малейшее движение его плеч.

— Ты не прав, Картамаз! Пацаны, вы слышали? Ваш вожак крысит добычу! Окуклился ради мажорки! — заорал Костыль, надеясь поднять бунт и перетянуть моих ребят на свою сторону.

Он не успел договорить. Я пробил ему короткий, жесткий хук в челюсть. Звук был сочным — так лопается спелый арбуз, когда его бросают на бетон. Костыль отлетел назад, снося хлипкий журнальный столик и целую гору пустых бутылок. Ржавый кинулся на меня сбоку, размахивая кулаками, но я на инстинктах перехватил его руку, выкручивая сустав до отчетливого хруста, и со всей дури впечатал его лбом в дверной косяк. Кабан, увидев, как я коротким движением выхватил нож из-за голенища берца, замер на месте, тяжело и сипло дыша.

— Кто еще хочет поговорить о понятиях? — я медленно обвел взглядом комнату. Глаза жгло.

Костыль поднялся, отплевываясь вязкой кровью и выбитым зубом. В его взгляде была чистая, незамутненная ненависть, но смешанная с холодным животным пониманием — сегодня я его прикончу, если он не свалит прямо сейчас. Он молча махнул своим, и они, пошатываясь, потянулись к выходу. Когда за гостями захлопнулась дверь, я повернулся к Сизому, Валету и остальным своим.

— Слушайте меня один раз, — я с силой вогнал нож в деревянную столешницу по самую рукоятку. — Эта девка — Валерия — теперь моя баба. Если кто-то из вас хоть глаз на неё поднимет или вякнет что-то сальное в её сторону — завалю на месте. Будет считаться, что на меня прыгнули. Кто не согласен — выходите в круг, порешаем за лидерство прямо сейчас. На ножах, на кулаках, на чем хотите — мне похеру.

Никто не шелохнулся. Они знали, кто я. Они помнили, как я вытаскивал Сизого из-под пресса и как стоял горой за Валета, когда его хотели подставить мусора. Мой авторитет был замешан на их страхе и моем же мясе, которое я подставлял за них не раз.

Нужно было проверить Хлынова. Этот придурок был виновником всего этого дерьма. Я поднялся в соседнюю комнату и без стука, ударом ноги, распахнул дверь. Картина была тошнотворная: Денис лежал в обнимку с Ингой, оба в какой-то полусонной, липкой прострации. На полу у кровати валялся использованный шприц и обрывки упаковки.

— Твою мать… — я устало выдохнул, чувствуя, как накатывает мигрень. — Опять под кайфом, скотина.

Инга выглядела потерянной, её взгляд плавал где-то в районе потолка, но в её глазах не было того первобытного ужаса, который я видел у Леры. Судя по всему, эта дура даже не поняла, в какую мясорубку угодила её сестра. Мне было плевать на неё, но Денис… Денис начинал меня бесить своей бесхребетностью. Я вышел, захлопнув дверь так, что посыпалась штукатурка, и в коридоре нос к носу столкнулся с Иркой. Она выглядела помятой и напуганной, кутаясь в дешевый халат.

— Слышь, Ир, — я железной хваткой придержал её за плечо, не давая юркнуть мимо. — Твоя сестра, Катька, она же вроде на гинеколога в меде учится?

— Ну да… — Ирка испуганно захлопала ресницами, глядя на мою окровавленную футболку. — На четвертом курсе. А что случилось, Тём? С Денисом плохо?

— Номер её дай. Быстро.

Получив цифры, я вышел на крыльцо, жадно глотая холодный ночной воздух. Разговор с Катей был коротким и деловым. Она знала, что с Картамазовым не спорят и лишних вопросов не задают, если хотят дожить до диплома. Я велел ей ехать ко мне на квартиру через час и взять «всё, что нужно для экстренной помощи».

Я вернулся в темную комнату. Лера была всё в том же полузабытьи, бледная, как смерть, под этим колючим одеялом. Она выглядела такой хрупкой на фоне этой обшарпанной берлоги, что на секунду внутри что-то шевельнулось, но я быстро задавил это чувство. Я нашел её вещи — кружевной лифчик валялся под ножкой стула, трусики и джинсы в углу. Скомкал всё это в её кожаный рюкзак, не глядя. Саму Леру я аккуратно, стараясь не тревожить её раны, замотал в одеяло, как в кокон. Она была совсем легкой, почти невесомой, но её присутствие обжигало кожу даже через слой шерсти.

Вынося её на руках из дачи, я чувствовал на себе взгляды пацанов. Они замолчали, расступаясь, как перед призраком или покойником. Я уложил её на заднее сиденье своей машины, запер двери и рванул в город.

Теперь она под моей «опекой». Поиграю с этой «архитекторшей», распробую её как следует, когда она придет в себя. Научу её, как надо ублажать мужика, чтобы она не скулила, а стонала подо мной от удовольствия, а не от боли. Главное — в узде держать, чтобы не вздумала сорваться. А приручать я умею — в этом деле я лучший мастер.