Глава 42. Лина

«Что между тобой и Егором?»

Ох, самой бы хотелось знать. С того момента, как вышла из кабинета отчима этот вопрос, как на репите. Он и с утра не отпускал, но, кажется, сама с собой я была более деликатна. И хотя наш разговор с Эдуардом был совсем о другом, именно так он его решил закончить, когда уже подходила к двери.

А я так честно и ответила: «Не знаю». Не хотела обманывать, но и говорить, что мы точно вместе — слишком рано.

«Не хочу, чтобы Егор тебе снова причинил боль, — а вот это было совсем неожиданно с его стороны, оказалось, Эдуард не так слеп, — я не смогу выбирать между вами».

Я вышла из кабинета. Нет, вылетела. С внушительным банковским счётом, который был у меня с самого момента удочерения, но о котором ничего никогда не знала, а сейчас отчим решил расставить все точки над «И», со словами, что меня никогда не оставят, с кем бы он ни был, но полностью сокрушённая последним откровением, которое озадачило так, что едва ли не пролетала мимо Егора, желая, наконец, добраться до моего пруда и провести там пару часов наедине с собой.

Никогда бы не подумала, что у кого-то может быть такая отменная реакция. А ещё никогда бы не подумала, что это может быть очень приятно, когда тебя захватывают сильные руки и, крутанув, впечатывают в мужское тело, вызывая едва ли не взрыв в эмоциях и в ощущениях.

Ни одной мысли в голове просто не осталось…

Надрывное, учащённое дыхание, сладкое, пронизывающее томление в теле и тёмный, тлеющий взгляд напротив — я даже не поняла, когда оставила все предрассудки и желания разобраться в себе и согласилась быть готовой через двадцать минут, чтобы поехать неизвестно куда. Всё, что мне сказал Егор: «Возьми с собой паспорт».

А потом он просто взял и поцеловал меня, не дав даже возможности задуматься над странностью его просьбы. Прямо посреди холла, не переживая, что нас могут увидеть, и растапливая мою собственную панику, заменяя всё внутри меня жгучим теплом.

Лишь поднявшись лестниц на пять, я смогла наконец отойти от опьянения и задаться вопросом, зачем ему нужен мой паспорт, но Егор в этот момент уже выходил из дома, чтобы успеть его об этом спросить.

Погода стоит достаточно жаркая, чтобы спокойно выйти из дома с влажными волосами, которые в итоге лягут небрежными волнами, что вполне устраивает меня. Время предпочитаю потратить на подбор одежды, останавливаясь на нежно-голубого цвета футболке, заправленной одной стороной в белые, с высокой талией, расклешенные шорты. Впервые я одеваюсь для него, а не назло ему. Я нервничаю, то и дело кусая губы и ненароком делая их ярко клубничного цвета. Приходится нанести прозрачный блеск, чтобы не истязать их в кровь, так как уверена, волнение будет только усиливаться.

Я и Егор.

Я и Егор, боже, у меня до сих пор никак не укладывается в голове, что всё происходящее — реальность. Мозг просто отказывается это принимать, постоянно заставляя переживать, что что-нибудь может в любой момент пойти не так. Отчасти это было одной из причин, по которой слиняла от него утром. Испугалась — это ещё мягко сказано. Правильнее, была в панике. Никак не могла придумать, что сказать Егору, когда он откроет глаза.

Да я и по итогу нескольких часов и его поступков, явно доказывающих мне, что он настроен серьёзно, по-прежнему не нахожусь с темой разговора, садясь к нему в машину. Вся напрягаюсь, и даже то, как Егор откровенно рассматривает моё лицо и тело, не может успокоить лёгкую дрожь в груди. Такое ощущение, что дрожит само сердце, находясь на тонком волоске от коллапса.

Господи, да мне не было так дурно даже тогда, когда была уверена, что Егор собирается выпотрошить из меня душу.

— Всё в порядке? — интересуется Егор, проезжая шлагбаум выезда из посёлка и набирая скорость по ровной дороге.

В ответ я тут же киваю, просто по тому, что даже не представляю, как объяснить ему своё волнение, которым он сам точно не заражён. Он вообще выглядит довольно расслабленным и даже немного игривым. Все эти короткие, обжигающие взгляды точно прикосновения мини шокера к коже.

Бессознательно облизываю губы, собираясь с мыслями, но то, с каким голодным взглядом Егор наблюдает за моим языком, не только забирает у меня способность дышать на несколько секунд, но и подсказывает, что лучше этого больше не делать, чтобы его глаза хоть изредка обращались к дороге.

— Зачем тебе мой паспорт? — спрашиваю, чтобы отвлечь его.

Егор тяжело сглатывает, прежде чем вернуть взгляд перед собой. Ему требуется пара мгновений, чтобы отойти.

— Боишься, что увезу тебя в ЗАГС, птичка?

Егор кидает на меня быстрый взгляд, горящий кричащим вызовом.

Дурак. Не могу сдержать улыбку, качая головой и закатывая глаза. Только сейчас мне становится понятно, что раньше он не доставал меня из злости, ему просто это нравилось.

— А если серьёзно, куда мы едем, Егор? — намеренно отказываюсь вестись на его провокации, за что он награждает меня долгим, придирчивым взглядом.

— Вот так просто? — не отступает он.

Я сдаюсь.

— Ты хочешь поговорить про ЗАГС?

— Ну, мы хотя бы разговариваем.

И правда. Я прикусываю губу, сдерживая улыбку. По крайней мере напряжение между нами спала от десятки сразу на двоечку. Мне ещё никогда не было так легко с Егором, как сейчас.

— Не ответишь, значит?

На удивление, я и сама заражаюсь этим игривым настроением, которое исходит от него. Однако я вижу, что сам Егор меняется в выражении лица и сомневается, прежде чем ответить.

— Мне нужно отдать чужой телефон и забрать свой, — начинает он, но я знаю, что это не то, из-за чего Егор переживает. — А потом я отвезу тебя к Марине.

***

Теперь я понимаю, почему Егор так долго пытался продержать это втайне, так как двадцать минут в тишине — то ещё испытание. И не то чтобы я злилась на Егора, нет. Я просто не хотела портить сегодняшний день.

— Почему именно сейчас? — не выдерживаю я, всё ещё не готовая проститься с хорошим настроением.

Я хочу этого избежать? Правды? Что именно он её у меня забрал?

Мы почти доехали до клуба, осталось проехать наверное метров двести, когда я нарушаю тишину. Егор этого не ожидал, наверняка, уверенный, что я ещё долго не заговорю с ним, поэтому бросает на меня долгий, внимательный взгляд, пытающийся понять, как я настроена.

Мирно, но это пока.

Он это видит, потом отворачивается и смотрит перед собой.

— Ты всё равно, рано или поздно об этом вспомнишь. А я не хочу, чтобы эта плотина между нами рванула в самый неподходящий момент.

Вот оно — тот самый момент, когда внутри меня всё скверно скручивается. Ещё одна причина, почему утром я решила взять паузу. Так или иначе, вся правда должна была начать вскрываться, а значит и мне пришлось бы признаться, что я затевала против него. Сейчас же самый момент тоже открыться и свести на нет все преграды, чтобы прошлого между нами никогда не повторилось. Однако я слишком долго молчу, чтобы он успел доехать до того самого служебного входа в клуб, где его на парковке уже ожидает Римчук.

Егор не торопится выходить сразу, смотрит на меня, вроде как давая возможность взорваться, что-то высказать ему или примириться. Но я ничего из этого не делаю, бросая взгляды на Женю и думая, что этот разговор точно не для такого момента.

Егор выходит из машины и сразу достаёт из кармана светлых джинс телефон, передавая его Жене, но тот не торопится его забирать. Кидает взгляд в сторону машины и что-то с улыбкой говорит Егору. Я же буквально могу прочитать по губам, как он шлёт друга совсем не лестными слоями. Римчук смеётся, громко, что даже в машине его слышно. Но в итоге всё же отдаёт Егору его телефон, после чего они ещё с минуту о чём-то разговаривают, уже относительно серьёзно.

Я снова улавливаю по губам «потом», выражение лица Егора такое, будто он стремится быстрее закончить этот разговор, ещё и на меня поглядывает в этот момент, отчего мне становится как-то не по себе.

Отворачиваюсь к окну, переставая следить за ними. Егора ранили вчера, но он тоже не спешит со мной об этом говорить, хотя я уверена, что это серьезно…

О, Боже…

— Поехали?

Я вздрагиваю, когда Егор садится обратно в машину и таращусь на него во все глаза, словно вижу привидение.

Нет, это не может быть связано. Я просто отказываюсь принимать факт, что снова всё происходит из-за меня.

— Лина?

Егор хмурится, замерев и так и не поворачивая ключ зажигания, будто не уверен, что это понадобится. Конечно, он и близко не догадывается о моих мыслях, но точно видит, что что-то не так.

— Кто вчера тебя ранил? Это был Мирослав?

Ключ зажигания поворачивается, за одно мгновение Егор становится непроницаемым.

— Не стоит тебе загружать себе этим голову, птичка, — это весь его ответ, тоном голоса таким, что означает, другого точно не будет.

Я не могу сказать ему прямо, что возможно стала соучастника заговора против него. Глотая вязкую слюну, смотрю в окно и терзаю в пальцах ремешок маленького портфельчика.

Всё повторяется. Он возненавидит меня, и возможно правильно сделает. И… черт, черт, черт. Почему именно в этот момент я думаю, что он тоже не щадил мои чувства? Поездка к маме всё усугубляет, напоминание, что Егор шёл до конца, намеренно растаптывая меня. Я имела права ему отомстить, но у меня так и не находится мужества об этом заговорить. Тем более, Егор ведёт машину, как гонщик «Формулы 1», и я полагаю, что он просто хочет поскорее покончить со всем этим дерьмом, что остаётся между нами. Уже через двадцать минут мы идём по узкой прогулочной дорожке клиники, обмениваясь лишь короткими дежурными фразами. Я по-прежнему не могу заглянуть ему в глаза, предпочитая разглядывать блики солнца на спокойной, умиротворённой глади озера. Здесь красиво и живописно, но это не отменяет того факта, что место — своеобразная тюрьма. На улице есть люди, пациентов проще отличить от гостей, у них глаза больше горят, впитывают мельчайшие детали природы, наслаждаются «запахом» свежего воздуха, смотрят на родных и близких слишком цепко, пытаясь запомнить этот момент. Однако, при всём этом они не кажутся несчастными. Возможно ли такое же преображение для мамы?

— Сюда, — Егор мягко перехватывает моё запястье, когда я почти прохожу поворот, заглядываясь на людей, и ведёт в сторону здания.

И он действительно ведёт меня, потому что внезапно из ног как будто уходит вся силы, сердцебиение разгоняется и к лицу приливает жар от волнения. Я понятия не имею, что меня там ждёт. И мне, если честно, страшно.

Начинаю пытаться высвободить своё запястье, но не для того, чтобы убрать руку, наоборот, перехватить его пальцы, сжать ладонь и по-настоящему ощутить, что он рядом.

Удивительно, но в этот момент я не думаю, что Егор что-то отнял у меня. Когда его пальцы отвечают, обхватывая мою ладонь плотнее, думаю лишь о том, что за долгое время я действительно не одна.

У стойки ресепшена Егор просит меня достать паспорт, чтобы меня внесли в список тех, кто может принимать за неё решения, и передаёт его администратору, а сам тянется к журналу, чтобы отметить наше посещение, я же начинаю разглядывать до боли в глазах чистейше белый холл, залитый солнцем. Но вдруг я буквально нутром чувствую, что что-то не так. Оборачиваюсь на Егора и от вида выражения его лица у меня в груди всё холодеет. Стискивая челюсти, он смотрит в журнал так, будто видит там самый страшный кошмар в своей жизни. Я тянусь к нему, чтобы коснуться его руки, сжимающейся на стойке в кулак.

— Егор…

Он так неожиданно и громко захлопывает журнал, что даже подаюсь немного назад, резко отдёргивая руку. В его глазах что-то совсем неописуемое и нечитаемое, когда он наконец смотрит на меня. Но видит ли?

— Что… что случилось?

Он злится? Богом клянусь, могла расслышать, как скрипнули его зубы. Смотрю на журнал и сама пробую до него добраться, но в этот момент Егор, как будто обратно включается, перехватывая мою руку и останавливая.

— Ничего, иди, Лина, тебя проводят, — хлёстко так и жестко.

Я точно ничего не могла ему сделать за это время, но администратор уже поднимается со своего места и тянет мне паспорт, заставляя отвести от Егора взгляд, которым пыталась дать понять, что не верю ни единому слову.

— Пройдёмте, пожалуйста, — говорит администратор «Анастасия», мило мне улыбаясь, а я всё также взгляды кидаю в сторону Егора, который хоть и выглядит уже не таким ошарашенным, но продолжает пытаться подавить мрачное выражение, будто ничего не произошло.

— Егор?

Но в ответ коротко:

— Иди.

И я иду, даже больше не оборачиваясь. Последняя плотина? Нет, всего лишь одна из…

***

Мама сидит.

Не лежит, как делала всё последнее время. Она сидит. Смотрит в окно и не двигается. Она не вздрагивает, когда мне открывают дверь в ее комнату, когда администратор говорит, что я могу после визита пройти к врачу и поговорить с ним и также остаётся неподвижной, когда дверь закрывается, оставляя нас один на один.

Она ухожена, волосы вымыты и расчесаны, видно, что кто-то приглаживал их на одну сторону. Одета просто: на ней белый халат, из-под низа которого выглядывают светлые штаны. Это ее вещи, я знаю их, как и книги, лежащие на тумбочке. То есть, Егор собрал даже их. Не знаю, заранее или нет, но он собрал все мелочи. Расчёски, зеркало на ножке, крема для рук… такое ощущение, что её комната переехала вместе с ней. Возможно, собирала сиделка, однако это не так важно, учитывая, что её просто не спихнули сюда, в совершенно безжизненную комнату. Хотя комната без телевизора и прочей техники, но по пути сюда я видела зал с диванами, в котором сидят люди и смотрят какой-то фильм. Новости здесь не показывают, интернет соответственно отсутствует, даже свидания с родными здесь ограничены, так как людей тут учат по новому жить и искать себя, как и смысл жизни. Это всё объяснила мне администратор, пока мы шли по коридорам, вежливо намекая, что лучше дать время маме и не тревожить её, напоминая, что она оставила за воротами.

Проходит, наверное, минут пять, а я всё так и стою практически у двери и не решаюсь ей что-либо сказать. Мне кажется несправедливым то, что она здесь, а я не просто остаюсь в доме Кайманова, ещё и стала его наследницей. Сегодня он ещё раз напомнил, что относится ко мне, как к дочери, о которой всегда мечтал. При этом за последние сутки я слишком много раз была счастлива, когда она была одна. Я же позволила себе забыть о ней, скинуть с души этот груз и просто заботиться о своих чувствах и своей жизни.

— Он подал на развод, — неожиданно звучит очень тихий, скрипучий голос, от которого вздрагиваю.

Мама знает, кто стоит за её спиной, возможно именно поэтому ее тон обвиняет.

Но… развод? Как такое возможно, чтобы это произошло так быстро?

А потом я вижу белый, согнутый в двух местах лист на подоконнике перед ней. Медленно подхожу к окну, но прежде чем успеваю взять бумажку, мама резко поворачивает голову и впивается в меня острым, как холодная сталь взглядом.

— Ты довольна?

Я отшатываюсь назад от её взгляда, как от пощёчины. В нём столько ненависти и злобы, что у меня сердце начинает болеть.

— Что? — почти беззвучно спрашиваю, не понимая.

А на глаза мамы проступают слёзы.

— Это ты виновата, — надорвано выдаёт, словно слова идут из самой глубины, качая головой, а потом снова впивается взглядом в мои глаза. — Это ты всё хотела меня вылечить! Мне просто нужно было время прийти в себя! Я бы пришла в себя! И вот я пришла, но я уже никому не нужна! Я здесь, а ты — там! Ты ведь всё ещё живешь там, да? Меня вышвырнули, а тебя нет! Почему?

Я отшатываюсь от неё всё дальше, эмоции мамы, как ядерное излучение, воздух рядом с ней жгучий, пропитаний злостью, досадой и ненавистью.

— Я…

Срабатывает привычка, я тут же пытаюсь оправдаться, сказать, что всё не так, но в какой-то момент что-то внутри меня загорается. Смотрю на неё, вижу её взгляд, полный обвинений, ничего тёплого, ни намёка на чувства. И понимаю, что больше не могу слушать это. Хватало тогда, когда она была ещё нормальной, бесконечные упреки, насколько я недостойна неё. При всём этом я ни разу не сдалась и не оставила её. Все мысли были только о том, как её вернуть. И сейчас я точно могу сказать, что да, я хотела, чтобы она поправилась, потому что не должна была нести ответственность за её легкомысленные поступки. Она сама потеряла Эдуарда, не я в этом виновата.

— Ты бы не пришла в себя, если бы тебя не вывели с транквилизаторов, которыми Эдуард тебя пичкал, чтобы от тебя не были проблем.

Я понятия не имею, осознавала она это или нет, но взгляд её не кажется сокрушённым. Она даже не выглядит так, будто это причиняет ей боль.

— У меня был сложный период, — продолжает стоять на своём.

И я окончательно выхожу из себя.

— Это не сложный период, мама! Ты была похожа на живой труп. Неизвестно, сколько твой организм смог это всё выдержать. Ты не имеешь права обвинять меня, что я не хотела твоей смерти!

— Ты НЕ понимаешь! — вскрикивает она в ответ и начинает истошно рыдать. — Никто! Никто не понимает, каково мне было! Никто… никто…

Внезапно дверь открывается и в комнату вваливаются два парня.

— Эвелина Эдуардовна, ваш визит окончен, — говорит один из них.

Вау… и это не милая просьба, это приказ. В непонимании смотрю на маму, но та лишь продолжает плакать и что-то шептать. Я не знаю, как оставить её в таком состоянии. Это я сорвалась. Я, когда нужно было соврать, сказать, что и меня выгнали, а теперь…

Боль. В маме столько боли, что хватило бы разнести целый город, если бы она была бомбой.

— Эвелина Эдуардовна, я прошу вас, покиньте палату!

Смотрю обратно на парней, очевидно, медбратьев, оценивая, сколько им в действительности понадобиться времени, чтобы вывести меня отсюда. И всё же… я не могу оставить этот разговор так. Хочу, чтобы она знала, что буду её ждать. Что всегда рада ей, но стоит сделать шаг в её сторону, как меня уже берут под руку и начинают выводить. Один парень, второй начинает идти к матери, но что он делает, я уже не вижу, потому что дверь закрывается.

Отлично. Просто отлично! Что они делают? Я на имею права уходить сейчас.

— Эвелина Эдуардовна, — вдруг начинает парень, и я со злостью перевожу на него взгляд, под которым тот ни капли не тушуется. Невероятная стойкость. — Мы пошли вам на уступки, так как Егор Эдуардович сказал, что вы не смогли попрощаться. Но вы должны понимать, что у Марины Владимировны сейчас самый тяжёлый период, она не просто не стабильна, любой эмоциональный скачок может повлиять на правильную модель её осознания себя…

В этот момент я просто не могу промолчать.

— И именно поэтому вы сами же и вручили ей документы о разводе?! — выдаю я, чувствуя, как во мне всё кипит от обвинений, когда не я привела её к такому состоянию.

— Это решение суда, мы не государственное учреждение и ваша мать не признана недееспособной, чтобы мы имели право утаивать подобные документы.

У меня разве что только челюсть не отвисает. Решение суда! Решение суда! Что происходит? Как Эдуард смог так быстро этого добиться?

— В любом случае, я вынужден вам сказать, что в ближайшее время вам запрещено навещать Марину Владимировну, — твёрдо объявляет он, а потом добавляет: — Когда придёт время, мы сами оповестим вас и пригласим на свидание. До этого момента вы можете узнавать о происходящем на прямую у её лечащего врача.

— А оно придёт? Это время?

— На данный момент прогноз благополучного исхода лечения — семьдесят пять процентов. Положитесь на нас, мы знаем, что нужно делать.

Парень даже не тратит времени, чтобы задержаться ещё хотя бы на секунду.

— Всего доброго, Эвелина Эдуардовна, если вы не помните, где выход, мы пригласим к вам Анастасию.

У меня же только открывается и закрывается рот. Я никогда бы не подумала, что мне будут запрещать видеть маму, когда её лечение наша инициатива. Более того, за это всё оплачено. Но меня никто не намерен слушать. Парень уже начинает обходить меня, оставляя ошеломлённой и растерянной, когда внезапно останавливается и оборачивается.

— Поверьте, Эвелина Эдуардовна, худшее, что вы сейчас можете сделать, это — опекать её, не давая возможности взять ответственность за свою жизнь, — говорит, будто точно знает, какую я ощущаю вину. — Вы уже и так много сделали, помогли оказаться здесь. Повторюсь, дальше мы всё сделаем сами.

Теперь он точно уходит, а я так и стою, глядя ему вслед и прокручивая его слова про ответственность. То есть, я виновата, что опекала ее? Что за бред…

Но по мере того, как иду всё дальше по коридору, начиная углубляться в рассуждения, вдруг осознаю, что за последние две недели всё изменилось. С того самого, когда начала больше думать о себе, не бояться покидать дом Каймановых, потому что она там. Потому что меня могли обратно не пустить. И по сути, наконец, смогла разобраться со своей жизнью. То есть… Это как вспышка, само осознание, что я свободна. Что больше не несу ответственность за неё, и за эти недели, что не думала о ней и не переживала, мама вышла из глубокого бездействия. Да, она плачет, но в ней бьются эмоции. Живые. И всё это сделал один человек — Егор. То, на что у меня никогда бы не хватило смелости. Получается, именно он освободил меня.