Глава 46. Егор

Гребаный цирк.

Пропускаю пару уходящих гостей и приваливаюсь плечом к открытой входной двери так, чтобы было видно выход из коридора, ведущего в кабинет, попутно подкуривая сигарету. За день и так пол пачки ушло, пока выслушивал и разбирал всё, что удалось накапать на Олесю, которая и не Олеся вовсе. Накурился по самое не хочу. Но оставаться более менее спокойным получается только так. По крайней мере, руки занять, которые так и норовят сомкнуться на шее этой стервы. Я на неё смотреть то нормально не мог, переживая, что выволоку дрянь из дома раньше времени. Спасало, что голова была забита другим, более важным в моей жизни, чем какая-то ненормальная, непонятно зачем устроившая этот спектакль. Хотя за одно то, что они втянули сюда Лину, уже можно было бы обоим ноги переломать. Ей и её ублюдочному братцу.

Долбанная мозаика, пока составил все пазлы, едва мозги не вскипели. Пришлось выбить из Удава буквально всё дерьмо, чтобы он заговорил. И не одному мне, заинтересованных в перспективе переломать ему позвонок во всех двенадцати отделах нас оказалось двое.

То, что у него сломаны всего два ребра, вообще считаю милосердием. Яр в отличие от меня жаждал крови за использование брата, когда я себе нашёл добычу поинтереснее.

Заказчика.

Того, кого — богом клянусь — спасёт только аппарат Илизарова, чтобы тот начал снова ходить после того, как я до него доберусь.

Пока же — причина.

С Олеси её спросить проще, как оказалось, домашний адрес главного прокурора получить не так просто. Не то чтобы я рассчитывал найти его на сайте Генпрокуратуры, однако, чтобы уж совсем упереться в тупик…

Хотя и это только формальность, в отличие от домашнего адреса, поднять старые дела проблем не составляет. А когда в них ещё и фигурирует твоя фамилия рядом с фамилией сына прокурора? Готов отдать голову на отсечение, его папаша перепрыгнул то через несколько голов, когда местечко освободилось, только для того, чтобы закрыть меня далеко и надолго, раз с первого раза не вышло. Хотя и то, чего он тогда добился, уже было много, когда твой отец живет по соседству с главным прокурором того времени и они довольно неплохие друзья.

И, да, я очень хорошо помню, сколько отец мне выедал тогда мозг, что избил сына прокурора и тот настаивал на высшей мере пресечения, грозя скандалами о подкупленной верхушке. Вот только самого сына… ни хрена. Помню разбитое лицо, кровь и слюни, и всё повторяющееся, что я кого-то уничтожил. А ещё то, что зачинщиком, пожалуй, впервые был не я.

Не удивительно, что в этот же вечер я едва не получил ножевое. Что ж… первый блин комом, как говорится. А вот второй? Уже чаша весом перевешивала не в мою пользу. И я был бы идиотом, если бы не понял, что третий удар не за горами.

Однако, единственного шанса уничтожить меня, он всё же лишился.

Птичка.

Вот, когда бы я, пожалуй, признал, что он уделал меня. Всё остальное сейчас вообще для меня мало имеет значение. Вопрос уже в том, чтобы убрать их подальше от Лины, так как от этих двоих ждать можно чего угодно. Но даже при всем этом, я не собирался из сегодняшнего вечера делать представление. Какие бы напряги ни были у меня с отцом, позорить его при всех — удел слабаков.

Вот только тут и загвоздка, самого отца уже час как нет, а он ни за что бы не ушёл с собственной вечеринки, оставив общаться с такими гостями свою невесту.

— Не выезжал, — говорит Рим, возвращаясь от охраны. — Машина тоже в гараже, так что можно исключить, что они его пропустили.

— Дерьмо, — не воздерживаюсь прокомментировать последние обстоятельства.

У меня нет привычки переживать за отца, да и он сам в состоянии постоять за себя. Но мне бы точно не хотелось, чтобы с ним что-то случилось по моей вине.

— Что на счёт?.. — Рим кивает в сторону коридора, за которым по-прежнему слежу, и я качаю головой. — И что она там может делать столько времени?

Да вот и я этим же вопросом задаюсь.

— Понятия не имею. Доступ к камере от кабинета имеется только у отца. В остальном… сомневаюсь, что может отрыть что-то важное. Отец охотнее растянется с рукой, нежели позволит кому-то добраться до его империи. Так что, узнаем, когда найдём отца. Уверен, что не видел его без этой стервы?

Рим четко качает головой.

— Я бы не удивился, если бы они даже в туалет за ручку ходили.

Дерьмо в квадрате.

Гляжу на часы. Двенадцать минут. Я опаздываю к Лине уже на десять.

— Ладно, — откидываю окурок в сторону, — возможно, пора всё-таки пообщаться с мачехой. Можешь приглядеть за Линой?

Отстойная идея, учитывая, что у нас только сегодня всё наконец наладилось, но другого выхода не вижу. К тому же, завтра я попытаюсь ей всё объяснить. До сих пор не знаю, как говорить ей в глаза, что её использовали из-за меня и моих же косяков, но лучше так, чем она снова поймает меня на лжи. Это ещё хорошо, что я додумался попросить друга подстраховать меня, иначе пришлось бы разрываться между ней и отцом.

Рим без вопросов кивает, однако двигая уже в направлении заднего двора не воздерживается от подколки:

— Надеюсь, ты меня не прирежешь, если я случайно приближусь к ней на лишний сантиметр.

Закатываю глаза и показываю ему фак, хотя и не могу отрицать, что такая заминка скидывает немного напряжения.

Перед входом в коридор, ещё раз оглядываюсь, сканируя холл и часть гостиной, что доступна с этого ракурса, но отца нигде не нахожу. И это окончательно убеждает меня, что пора раскрывать карты, пока не стало слишком поздно. Перед тем, как открыть дверь, прислушиваюсь к звукам, рассматривая вариант, что отец может быть там. И я точно не готов увидеть, чем он занимается со своей невестой.

Но нет, тишина.

А когда всё же открываю, несколько офигиваю, заставая Олесю, сидящей в кресле отца и явно кого-то ожидающей. И судя по расплывающейся улыбки на её губах, она его дожидается.

— Я была о тебе более лучшего мнения. Задерживаешься как минимум минут на пять.

Я хмурюсь, однако марку стараюсь держать, не подавая ей вида, что меня можно застать врасплох.

— Ну, меня никто не звал на приватный разговор, а мысли читать я пока что, к сожалению, не научился.

Прохожу в кабинет, держась непринуждённо и засовывая руки в карманы, попутно как бы между делом оглядываю его. У меня может уже и развилась паранойя до максимального предела, но не удивился бы, если бы увидел где-нибудь ноги отца.

— Ты следишь за мной весь вечер, и думаешь, делаешь это так незаметно?

Я останавливаюсь в нескольких метрах от стола и, наконец, смотрю на «Олесю».

— У тебя имеется отличный шанс уделать меня и сказать, что я тронулся головой.

Но она этого не говорит, нет, эта ненормальная улыбается, с вызовом глядя в глаза и покачивая ногой, закинутой на другую ногу. Слишком наглая и самодовольная, она сидит так на кресле, будто только что захватила его не иначе как трон.

Ладно, хватит прелюдий.

— Где отец?

— Спит, — отвечает коротко, а потом пожав плечами смотрит в сторону и кривит губами, создавая вид самой невинности. — Нынче шампанское такое небезопасное, никогда не знаешь, что тебе в него подсыпят.

Сука.

— Это признание? — тон голоса обыденным держать больше не получается.

Из нас двоих, я похоже единственный, как олень, придерживаюсь спектакля, когда даже актёры вышли из своих ролей.

И Олеся тоже считает это пустой тратой времени, фыркая и закатывая глаза.

— Господи, Егор, я действительно была о тебе лучшего мнения. К чему эта осторожность? Где тот Егор Кайманов, которого я хочу увидеть? Я бы предпочла уже перейти к самой интересной части этого разговора.

Что за…

— Какой ещё интересной части, Олеся? — нихрена не понимаю. И почему у меня вдруг складывается впечатление, что я где-то оплошал? — Или к тебе лучше обращаться, Алиса? — пытаюсь вернуть контроль над ситуацией, но ни одного попадания, она вообще не теряется.

И эта чертова ухмылка… ей богу, эту дрянь выдрессировал сам Сатана на непоколебимость.

— Ну вот, уже лучше. Понравилась моя подсказка?

Подсказка… Ладно, вот теперь я точно нихрена не понимаю. Я был уверен, это её косяк. Чтобы попасть к Марине, нужен паспорт. Это моё требование, прописанное в договоре.

— Ооо, — смех и ещё шире улыбка, у меня же на смену растерянности приходит ярость. Кипеть начинаю, ощущая себя последним идиотом, которого обвели вокруг пальца. — Ты так и не понял.

— Олеся, бл*ть! — не выдерживаю, дёргаясь к столу и упирая в него кулаки.

Но она даже глазом не моргает, выставив палец, деликатно поправляет, будто мы тут на форуме по гребанной этике.

— Алиса. Раз уж всё вскрылось, предпочитаю так.

— Да мне насрать, хоть, бл*ть, Алёша, — рычу, теряя терпение. — У тебя есть минута мне всё объяснить, пока не намотал твои гребанные волосы на кулак и не выволок за них у всех на виду.

Бинго. Стерва злится, маленький, едкий огонёк загорается в её глазах. Лицо старается держать, но на провокацию поддаётся. Второй раз замечаю, что ей не нравится, когда настолько её презираю.

— Думал, что всё так просто? — пытается ударить в ответ, почти шипя и наклоняясь вперёд, будто показывает, что совсем меня не боится. — Я пробралась в твой дом, водила за нос вас с отцом столько времени, и облажалась бы на своём имени? — вкрадчиво проговаривает с ядовитым злорадством. — Думай, Егор, думай. Я дала тебе ответ на вопрос, который мучил тебя столько времени.

Яростно вглядываюсь в её глаза. Вопрос?.. Пока…

Хватаю её за скулы раньше, чем осознаю, что делаю.

Это не бомба. Это, бл*ть, чертов ядерный взрыв. Шум атомного реактора накрывает со всех сторон. За пеленой, мать вашу, красной всё. Глаза этой суки только вижу. Огромные, испуганные, но горящие такой свирепой ненавистью, что с моей потягаться запросто может. Я же выдавить из неё всё это хочу, пальцы с такой силой сжимаю, что до костей добираюсь, думая лишь о том, как яро жажду ощутить их треск. И даже не сразу слышу пробирающийся до разума голос:

— Э-ве-ли-на, — шипит дрянь, даже ни разу не показывая, как ей больно. А ей больно, я, бл*ть, для этого все силы прилагаю.

— Даже не вздумай…

— У моего брата, — опережает она, и из меня будто вся сила разом уходит.

Держать не перестаю, но срабатывает, как выключатель, руки трястись начинают.

— Ещё одна ошибка с твоей стороны, Кайманов, и ты свою прелесть невредимой не увидишь, — продолжает она намного более сильным голосом, когда мои пальцы в конец парализует.

Я всё ещё хочу её уничтожить, на части рвёт, как хочется раздавить её череп. И это уже не только за мою мать. За Лину. За все последние три года. За то, что я натворил. Во мне столько ярости, что кожа вот-вот пойдёт трещинами от того, как пытаюсь её сдержать.

— Убью, нах*й, — цежу, не отводя взгляда от горящих глаз стервы, когда она медленно убирает мою руку от своего лица и так же медленно отклоняется назад. На сей раз она хоть и пытается вести себя непоколебимо, я знаю, что опасается. Сама глаз не отводит, точно видит, что у меня в мыслях.

— Убил бы, даже не сомневаюсь, — говорит серьёзно, — вот только ты будешь далеко от меня, за решёткой.

Она ждёт удивления от меня, вот только я точно окаменел. И дело не в том, что не могу больше чувствовать эмоции, я их к чертям отключаю, чтобы не натворить такого, что она даже не представить себе не может. Мне похрену, какие она ещё будет провокации кидать, она хочет, чтобы я продолжал играть в её игры, получая от меня реакцию — но нихера. Даже грамма этой суки не дам.

— Где Лина?

Ей не нравится тон моего голоса. Да и вопрос, она хочет, чтобы я переживал о другом.

— Пока что здесь, но это не надолго. Хотя это тоже зависит от тебя и насколько хорошо ты будешь выполнять то, что от тебя требуется.

Играет, знаю это. Но у меня духу не хватает узнать, на что эти двое способны. И так зашли уже далеко, а значит точно знают, что это сойдёт им с рук.

— А если нет? Ты ведь не думаешь, что вы оба бессмертные? Да и не думаю, что вас отмажет папочка, если вы что-то Лине сделаете.

Но моя уловка не срабатывает, никакого сомнения в глазах, когда она поднимает со стола телефон и держит его в воздухе.

— Хочешь проверить?

Нет. Нет, бл*ть. И как бы мне ни хотелось не идти на поводу этой стервы, у меня нет никакой уверенности, что Рим успел добраться до Лины раньше ублюдка. Ублюдка, которого Лина знает, а значит и не подумает, что он может ей что-то сделать.

Взреветь готов. Эта херня сильнее меня, колбасит так, что в костях отдаётся.

— Говори, — цежу сквозь зубы, упирая кулак в стол, вдавливая его, представляя, что под ним голова кого-то из них.

И наконец Олеся улыбается. Если бы ей не надо было передо мной держать лицо, уверен, что прям хлопнула бы в ладоши.

— Ты должен сдаться, Егор, как есть. С поличной. Клуб, драки, все то, что ты натворил, — начинает с воодушевлением, а потом поднимается на ноги и выходит из за стола, медленно шагая в сторону диванчика с правой стороны. — Ты должен ответить за всё, что сделал. Слишком многое сошло тебе с рук, а таким, как ты, самое место за решёткой. И уж поверь, парой годиков ты не отделаешься.

Мля, усмехнулся бы, если бы мог.

— Отец прокурор, конечно же, об этом позаботиться.

И вот тут она наконец не выдерживает и хлопает в ладоши, понимая, что какой бы там ни был план, он начал двигаться с мёртвой точки.

— Бинго! — она садится на диван и закидывает ногу на ногу. — Ну вот видишь, не такой уж и глупый. Наконец, начинаешь, да, соображать, что к чему идёт?

Лучше бы не соображал. Потому что я реально начинаю понимать, что это было продумано слишком тщательно.

Я выпрямляюсь и поворачиваюсь телом к ней.

— Не слишком ли много усилий, чтобы отомстить за одну разбитую рожу?

Мне кажется, что всё наконец-то сложилось в одну картинку, теперь вообще сомнений нет, почему и когда всё было сделано. Вот только богом клянусь, есть что-то ещё. То, что никак не понимаю.

Потому что даже Олесе не нравится, что я не могу по-прежнему найти всех переменных.

— Знаешь, в чём твоя проблема, Кайманов? Ты одержим. Одержим до такой степени, что не видишь ничего вокруг себя. Ничего и никого, — вот, когда в её голос проскакивают эмоции. Личное, давнее, что сидит в ней ненавистью ко мне. — Честно? Мы так переживали, что вся задумка накроется, стоит тебе увидеть меня или Диму… Да, три года не маленький срок, да и со мной хорошо поработали медики, чтобы убрать последствия моей самой большой ошибки. Но чтобы совсем ничего? Кто на такое способен? Монстр? Тот, для кого все безлики, кроме одной недоделанной святоши, ради которой готов идти по головам и калечить людей.

Я тихо рычу, ничего не могу с собой поделать. Лина неприкосновенна, особенно в таком ключе. Не этой стерве говорить о ней такой.

— Дай угадаю, — говорю на небрежную манеру, прекрасно убедившись, что именно она и выводит её из себя. Особенно, когда я небрежен с ней, что тоже резко становится оправдано. Вот, в чем она заключается: — Мы переспали?

Она зло и сухо смеётся. Неестественно, стискивая пальцы в кулаки.

— Переспали? — шипит, подаваясь вперёд со взглядом чистейшей ненависти. — Я забеременела от тебя! Забеременела! А когда сказала тебе об этом, ты тупо посмеялся надо мной, сказав, что такого быть не может, потому что ты не помнишь меня, а даже если было, то всегда используешь защиту и раскрутить на деньги у меня тебя не получится!

Какого…

Я живо начинаю отматывать время назад, слишком интенсивно роясь в памяти. Мозг буквально вскрываю, пытаясь чёрные дыры вывернуть в картинки.

Три года назад. Свадьба. Мать в клинике…

Чертова вина за то, что испытал облегчение и мне не пришлось делать выбор. Я пил тогда почти не просыхая. Меня тренер даже с ринга снял, потому что не мог контролировать ярость. Я натворил тогда дел похлеще, чем одна мимолётная ночь. Куда похлеще, что до сих пор аукается мне в лице бывшего друга.

«Ты уничтожил её».

Я прикрываю глаза ладонью, долбанный калейдоскоп картинок несётся всё дальше. Это я, это всё я. Из-за меня умерла мама…

— В каком я был состоянии, когда ты ко мне подходила?

Я всё ещё пытаюсь отыскать тот самый момент, просто потому что быть не может, чтобы я упустил такую информацию. Как бы к ней ни относился…

— Какое это имеет значение? — непонимающе спрашивает она, будто я её оскорбляю.

Я её оскорбляю. Всё, бл*ть, финал.

— Большое, твою мать! — ору во весь голос, впиваясь в неё бешеным взглядом. — Ты дура? Подходишь говорить такие вещи и даже не можешь убедиться, что человек адекватен и слышит тебя?

Её защита пробита. Не знаю, какими силами она удерживала то, что вырывается из неё сейчас, ей богу, вполне может спалить меня нахрен к чертям.

— А что бы это поменяло! Ты был бы менее жесток? Или, может быть, не посмеялся бы надо мной? Ну, ты бы что?.. Признал этого ребёнка?

Я даже врать не собираюсь.

— Нет, но…

А она только этого и ждёт. Ещё большой ненависти.

— То-то и оно! Этого ничего бы не изменило! Разве что, денег бы на аборт подбросил!

Это, мать вашу, уже какой-то треш. Зажмуриваюсь и тяну со всей силы за волосы, а потом распахиваю глаза и в отчаянии развожу руками.

— А чего ты ждала? Что переспав с первой встречной, я должен буду на ней женится? Или что? Ты была совершеннолетней, я тебя не насиловал, это был твой чертов осознанный выбор! И разве я был не прав? Я трахал тебя без гандона?

Настаёт её очередь отвечать это:

— Нет, но…

Но я нихрена ей не даю сказать больше.

— И я был единственным, кто с тобой спал? — на этот раз не отвечает, взгляд выдаёт, злостный и острый. Дышать начинает чаще и краской идёт. — Тогда какого хрена ты решила, что вообще беременна от меня? Или ты по принципу, кто последний тот и папа?

Всё, ещё одна плотина взрывается.

— Ну, ты и ублюдок!

— Я? — я смеюсь, громко и совершенно неадекватно. — Ты нормальная? Ты, бл*ть, убила мою мать! Угрожаешь моей девушке! Обманываешь моего отца. И это я ублюдок?

Твою мать… прикрываю глаза. Держи себя в руках, держи… но нет, ни хрена. Прорывает, пинаю со всей дури ножку маленького стола почти у ног этой стервы, что та резко вздрагивает, проглатывая то, что собиралась ответить. И это хорошо, потому что не факт, что я не засунул бы ей в глотку обратно каждое слово.

Вот только её тихое:

— Ты тоже убил мою мать, — резко останавливает меня, приводя уже в какое-то крайнее состояние.

— Что я сделал? — голос дикий, ещё немного и эта дура подпалит мой мозг.

Она мечет в меня взглядом, точно кислотой желает обдать.

— Если бы ты был менее жесток, если бы не обсмеял меня, если бы сказал что-то хотя бы поддерживающее, я бы никогда не сорвалась. Напуганная, униженная, чувствующая себя настолько грязной, я хотела только одного — чтобы не было так больно. Сама не помню, как схватила нож, как младший брат пытался его у меня забрать, но я так свирепо сопротивлялась, что вместо вен было изуродовано лицо… — берёт паузу. Говорить ей сложно, вижу, как выдавливает слова, однако выдержка делает своё, её голос ровный. У меня самого что-то пробирает от холода, что несёт от её интонации. — Когда нашла нас мама, обоих в моей крови, она не поняла, что происходит. Она так истошна кричала, чтобы Дима остановился… — её голос дрогнул. Но даже при этом ей потребовалась секунда, чтобы сглотнуть и взять себя в руки. — Она была больна, её сердце просто не выдержало. Когда приехала скорая, она была мертва, я истекала кровью, а Диме досталось выбирать, кого именно спасать. Так что, да, Егор, ты убил мою мать, убил ребёнка, мою психику и моего брата. Всего парой слов.

Просто. П*здец.

Прикрываю глаза и провожу рукой по лицу.

— Ты больная, — у меня больше и нет слов, но встречая острый взгляд Олеси, не могу воздержаться. — Ты понимаешь, что винишь меня за свою тупость? Ты разве не знала, к кому прыгаешь в койку? Ты не знала, какой я?

Конечно, она знала. По глазам вижу отклик, яростный огонёк, впервые направленный не на меня.

— А теперь все должны расплачиваться, что в своё время ты не смогла понести ответственность за свой собственный выбор! И чего ты ждёшь, жалости?

Жестоко? Да. Но я точно не собираюсь брать на себя чужие ошибки, мне хватает своих собственных, которые хотя бы могу признать. А вот она нет, нерушимая стена.

— Жалости? От тебя? Нет, Егор, мне точно не нужна твоя жалость. Мне нужно, чтобы ты прочувствовал по полной программе всё, что принёс нашей семье. Око за око, Кайманов.

Я качаю головой.

— В отличие от вас, я никого собственноручно не убивал, подставляя другого — совершенно невиновного — человека.

Сложно держаться спокойно, говоря подобное, но мне нужно, чтобы она выдала всё, как есть, уже осознав, что рассчитывать на благоразумие абсолютно бесполезно. Но выходит как-то так себе, потому что соглашаться она не намерена.

— Убили? — Олеся качает головой. — Мы никого не убивали. Дали выбор, просто передали изголодавшемуся по наркоте слишком большую дозу, которую Дима достал у ещё одного твоего врага. Признаться, я даже изначально не знала, что сделал Дима. Он ведь хотел сам с тобой поквитаться, но тягаться с бездушной машиной? — и снова покачивание головой, на этот раз медленно, самозабвенно, получая удовольствие от каждого слова и паузы, растягивающей момент сладкой месте. — Но вот тут то ты и проиграл, Егор. Если бы Дима добрался до тебя, выплеснул всю ненависть, у него бы никогда не возникло желание тебя уничтожить, когда ты растопил только ещё больше его ненависть. Он решил заплатить деньги, чтобы тебя порезали, что, к сожалению, не вышло. Ты должен был прочувствовать на собственной шкуре как режет сталь ножа. А потом, лёжа в больнице, узнать, что твоя мать умерла, приняв смертельную дозу наркоты, не выдержав того, что с тобой случилось. К несчастью, с тобой не вышло. И всё пошло наперекосяк, пришлось придумывать что-то другое, что ранит тебя также сильно. Скажи, каково это узнавать, что человек, которого ты любишь, убил кого-то тебе дорогого? Потому что, только спустя больше двух лет, я поняла, что мы не прогадали, ударив тебя по самому больному, видя, какой жизнью ты живёшь, когда ты пришёл ко мне в полнейшем отчаяние, подговарить отомстить отцу и единственной, до кого тебе есть дело.

Спокойно. Спокойно…

Руки сами собой сжимаются в кулаки, а за рёбрами давит рык, ор, ярость, которые невероятными усилиями содержать получается. Она должна говорить дальше. Непонятно, каким чудом, но мой мозг думает сейчас чересчур превосходно, осознавая, что выбраться из дерьма, в которое она хочет меня вогнать, можно только оставаясь спокойным. С трудом сглатываю, вгоняя обратно звериное нутро.

— Вы подставили невинного человека, — говорю я и делаю паузу. Даже имя её рядом с этой ненормальной произносить не хочу, она на Лину реагирует чересчур агрессивно, а я не хочу, чтобы что-то пошло не так, и эта дрянь не успела на ней отыграться, но это надо сделать. — Вы изуродовали не только мою жизнь, но и жизнь Лины, вписав её имя.

И я не прогадываю, она бесится, что я защищаю Лину. При ней, когда Олесю жалеть даже не думаю.

— Невинную? — переспрашивает с нажимом. — Она сделала свой выбор. Она выбрала тебя, хотя изначально мы ожидали, что она увидит тебя, мы хотели её уберечь! Показать, какой ты! Но она же… Она не смогла даже тебя заснять, чтобы на тебя открыли дело! — пылко выдаёт стерва, а потом, будто опомнившись, берёт себя в руки, разглаживая невидимые складки на ногах. — На данный момент, твоя Эвелина лишь пожинает плоды своей же глупости. Никто даже и подумать не мог, что она решит защищать тебя.

Оказывается, актёр из меня фиговый. Потому что даже я слышу, какой шумный делаю вздох, заостряя ошалелый взгляд на глазах Олеси. Мне нельзя так пялиться на неё, не хочу, чтобы она думала, что может хорошенько ударить по мне, однако информация привносит сбой во все мыслительные процессы. Все они в клубе, заточены на картинке натянутой улыбке Лины, когда ей пришлось встретиться со мной лицом к лицу. Она должна была меня подставить, но не стала.

Хочется взять паузу и просто обмозговать это, но времени нет, уже вижу начавшую растекаться по губам стервы ухмылку, означающую ещё одну победу надо мной, которой не могу позволить насладиться.

— Где она? — пресекаю момент её ликования.

На этот раз без имён, провоцировать больше нет необходимости, напротив, пусть думает, что иду на все её условия.

Хотя я и так пойду, независимо от того, удастся мой план или нет.

— О, не так быстро, сначала ты должен сдаться с поличным. А потом, если тебе, конечно, дадут, позвонишь и поговоришь с ней. Хотя, не уверена, что это получится в ближайшее время. Ведь адвоката тебе вызывать будет не кому. Если Эдуард вообще захочет это делать, после того, как ты опозоришь его перед всеми его знакомыми. А ты думал, для кого эта вся вечеринка? — разводит Олеся руками с невероятным блеском ликования в глазах. Даже представить сложно, сколько раз она это прокручивала в своих мечтах: — Это всё для тебя, Егор.

И снова мне хочется усмехнуться. Наивная дура, столько времени пробыла с моим отцом, а так и не поняла, каким образом он действует. Кайманов Эдуард не прячется от проблем, он уничтожает их, хоть и угрожал мне миллион раз, что оставит гнить за решёткой. Мы оба знали, что это просто слова, позволяющие ему оставлять за собой последнее слово. Единственное, что здесь правда, адвоката мне придётся ждать, пока он не придёт в себя. А я понятия не имею, что ему подсыпала эта ненормальная и какие вообще будут последствия. И пусть это риск, но я нифига не готов идти на её условия.

Качаю головой.

— Не выйдет. Ты можешь вызывать полицию прямо сейчас, но я не произнесу ни единого слова, пока не удостоверюсь, что с Линой будет всё в порядке.

Вот тут то мы и приходим в тупик. Олеся злится, стискивает зубы, хотя и пытается выдать ухмылку.

— Как думаешь, громко ли будет кричать твоя принцесса, когда ей сломают, например, руку?

Сука, дыши, бл*ть, Кайманов… дыши.

Со всей дури стискиваю челюсть, чтобы заглушить животное рычание. Мне уже срать на какую-либо игру или выдержку. Пусть лучше видит, что ходит по острию ножа.

— Я уже говорил, что ни ты, ни твой братец не бессмертные, а раз мне всё равно светит тюрьма, то мне будет без разницы, за что сидеть. Хочешь проверить, насколько я отшибленный? Или же получить то, что хочешь, и наслаждаться своей победой? Тогда ищи компромисс.

Стерва суживает глаза, заостряя взгляд на моём лице. От её превосходящей ухмылки ни черта не осталось. Такого в её план не входило. Даже альтернатив не было, поэтому ей приходится придумывать их прямо сейчас. И она точно знает, что я не шучу. Взглядом буквально транслирую, что сделаю с ними, если Лина хоть как-то пострадает.

— Тебя всё равно выведут отсюда в наручниках, но ты уйдёшь с телефоном, а уже перед признанием позвонишь ей и убедишься, что с ней всё в порядке и её отпустили. И без фокусов, если ты после этого не наговоришь признаний хотя бы на пять лет, я лично позабочусь, чтобы она пострадала. Случайно не знаешь, какова ежедневная статистика наездов на пешеходов?

Пополнится на целых две единицы, стоит мне только добраться до первого личного разговора по телефону.

— Вызывай полицию, — говорю ей, но стоит ей только разблокировать телефон, добавляю: — А потом звони своему братцу и ставь на громкую связь, без заверения, что Лине ничего не сделали, не только я отсюда шага не сделаю, но и ты, когда я тебе сломаю обе ноги. Усекла?

Вот оно… наконец, я вижу, что её маска даёт трещину. Не дотягивает до игры стервы без тормозов, потому что боится, зная, что я как раз без тормозов. Она же потеряла привилегию быть в моих глазах девушкой, которых трогать нельзя, тогда, когда призналась о моей матери. И это она тоже знает.

Она тяжело сглатывает, прежде чем кому-то позвонить и сказать: «Можешь отправлять». Предполагаю, папочке. Потом, бросив на меня долгий, кричащий о сомнениях взгляд, наконец набирает брата.

— Где отец? — спрашиваю по быстрому, пока идёт соединение.

Она не отвечает, только скашивает взгляд в сторону туалета в его кабинете.

— Думаешь, так бы легко было попасть сюда?

Но ответа не успеваю ей дать. Ублюдок берёт трубку:

— Сработало? — слышится из динамика.

Олеся бросает на меня взгляд, понимая, что я, какой-то хищник, слежу за каждым её действием.

— Дим, немного изменились планы. Нужно будет отпустить Эвелину, после звонка…

И тут происходит то, что ни Олеся, ни уж точно я не ожидали.

— Что… — помехи. — Сука! Ст…й … Я…

Стук. Телефон очевидно падает. А потом я слышу то, что вскрывает грудную клетку. Лина кричит.

Она кричит, а меня… просто замыкает.

Олеся скидывает вызов и вскакивает на ноги ещё до того, как тьма перед моими глазами сменяется картинкой, и смотрит на меня безумно ужасающимся взглядом.

Потому что она уже знает, что я сделаю с ней. Мне хватает секунды, чтобы добраться до неё и припереть за горло к стене.

— Говори, где они!

Ее тело под моими руками дрожит, рот жадно пытается глотнуть воздух, который я даже не планирую пропускать. Похер, что ей уже говорить будет крайне сложно, я надавливаю ещё сильнее. Пусть, сука, пробивает слова через боль.

— Говори, пока я с тебя шкуру живьём не содрал!

Хрип, она плачет, слёзы капают прямо мне на запястье, но я надавливаю лишь сильнее, пока наконец не ощущаю под ладонью движение горла.

— Н..на т. террито…

Большего мне и не надо. Вмазываю кулаком прямо рядом с её лицом, что она вздрагивает и вся сжимается, начиная рыдать.

— Молись, сука, иначе живой тебе из этого дома уже не выбраться.