Глава 49. Егор

— Егор Эдуардович?..

Алексей во всю таращит на меня глаза, смотрит так, будто не знает, что сказать. Думает, что это его вина.

— Если бы я знал, я бы…

— Найди отца, ему скорее всего нужна скорая, — выдаю, пока мы проходим до мусорской машины.

Меня ведут быстро, точно думают, задержись на одну лишнюю секунду, забрать меня уже не получится. Алексей идёт всё время рядом, ругается и раздаёт мои распоряжения ребятам.

— К Лине охрану, чтоб ни на шаг, ясно? Пусть ночуют под окнами и у двери. Белобрысую стерву за ворота, без промедлений, даже под предлогом вещи забрать в доме не оставлять, ясно?

Алексей моргает. Не ясно.

— Олесю, — цежу сквозь зубы.

Похрен, что она Алиса, из принципа эту дрянь никогда по имени не назову.

— Но Эдуард…

— Прямо сейчас! — меня подводят к машине, распахивают дверь и начинают толкать, чтобы сел, и вот тут я только сопротивляюсь. Пока не буду убеждён, что эту суку отсюда точно уберут, хрен я куда уеду. — Сопоставляй живо, отцу скорую, дрянь — за ворота. Усёк?

К моему задержанию подключается второй, Алексея собой загораживает.

— Сядьте в машину! — давит мне на плечо сотрудник.

Но я его игнорирую, пытаюсь выглянут из-за его мощной туши, как слышу:

— Не переживайте, всё будет сделано. Адвокат уже в пути.

Вот и нихрена он не в пути…

Сколько? Два дня так точно уже в потолок плюю. Распорядок один: допрос, обед, камера. Или нет, это что-то среднее между общественным туалетом и вокзалом.

Деревянная лавочка, подушки для таких гостей, как я, не предусмотрено, как и просьбы что-то съестное купить в их местном киоске (между прочем законное право, знаю, проходил), стол, скамейка, перегородка, толчок. Мизерное окошко и ублюдские то ли жёлтые, то ли грязно оранжевые стены.

Изолятор временного содержания на все пять звёзд в рейтинге самых у*бищных обезьянников.

И почему я не удивлён, что меня увезли на окраину города? Они бы ещё в соседний посёлок меня запихнули. Что, кстати, уже опровергает мои убеждения. Не так уж хорошо и постарались.

Права? Три «ха» просто. В принципе, другого я и не ожидал. Даже был бы разочарован, столько усилий и все по закону?

Ещё сутки помаринуют при себе, чтобы я все же написал чистосердечное по клубу, в придачу к причинению тяжкого вреда, так как этот урод капец каким живучим оказался, и я уверен, отправлюсь в СИЗО. С предупреждением, год накинут к двум, а вот с чистосердечным, что я стабильно дерусь на закрытом ринге… Плюс, ещё и владею им. С хорошим адвокатом пять, но что-то в последнем я уже начал сомневаться.

Звонков не разрешают, так что узнать, что с отцом, не могу. И это пугает, потому что тут вариантов немного: либо он пострадал хуже, чем я думал, либо он наконец сделал то, что обещал все последние года.

Опять же… запись. Я не просто так раскручивал стерву на разговор. Если отец покажет эту запись ублюдскому отцу-прокурору, то я имею огромный шанс отделаться условкой. И про клуб никто даже не узнает.

Но что самое хреновое — я не знаю, что с Линой. И это закручивает кровь каждый раз, как вспоминаю наши последние секунды. Потому что я — настоящий гандон: промурыжить девочку столько времени из-за собственной долбанной драмы, пробыть с ней пару дней и бросить на несколько лет?

Чую, без бронежилета к птичке в будущем лучше не приближаться.

А если она узнала, что всё это произошло, потому что я не научился пользоваться нормальными презервативами…

Твою мать, в голос заржать хочется.

Истерично, конечно же. В своей адекватности я искренне начал сомневаться часов так двенадцать назад, когда провёл тридцать шесть в разговорах с самим собой. Давно не рефлексировал, хотя точно стоило бы, может вовремя бы остановился. И не привёл себя сюда…

Этот потолок, мать его… смотреть на него уже невозможно, раза четыре сосчитал, сколько на нем трещин.

— Нравится вид, сынок? — звучит внезапно над головой, и я опрокидываю её, чтобы глянуть на отца по ту сторону решетки.

Ну надо же, бл*ть, само явление Христа народу. Выглядит, к слову, на твёрдую пятёрочку. Даже ещё лучше, чем тогда, когда видел его в последний раз. Немудрено, выспался, наверное, за все последние лет десять.

— Не особо, вот утром, когда солнце подсвечивало паутину, было самое то. А так… — кривлю губами, так и оставаясь в той же лежачей позе. Возможно только потому что моя спина стала настолько же деревянной, как лавка под ней. Боюсь, если двинусь, позвоночник рассыпется. — Жаль, что ты не приехал пораньше, вместе бы полюбовались.

— Прости, занят был, — не роняет планку отец, — полгорода обмотал, чтобы отыскать для тебя самые надёжные.

Чего?.. Но я даже бровь заломить не успеваю, когда в меня летит какой-то квадрат. А потом едва не лишаюсь костей руки, потому что сам забываю свои предостережения резко не двигаться, ловлю скользкую коробочку.

Верчу ее в руках несколько секунд. Чёрная, с единственным пером на упаковки.

— Издеваешься? — запрокинув голову обратно, спрашиваю отца. — Да я в киоске на остановке куплю надёжней, — не упускаю возможности ответить тем же. — К тому же, ты запоздал на годиков так восемь с разговором о пестиках и тычинках. Но ты можешь отблагодарить хорошим пожертвованием Браззерс, что они выполнили твою работу за тебя. А то им ещё не одно поколение воспитывать.

Отец усмехается.

— Нет, спасибо, увольте. Ещё десятки таких, как ты, и можно смело будет объявлять демографический взрыв.

— Ха-ха, — говорю вообще без смеха. Это может длиться бесконечно. — Ты пришёл поговорить о ситуации с рождаемостью? Так зря. Прости, я, как выяснилось, могу её только понизить.

Смотрю обратно в потолок, так и продолжая лежать. Единственное, на этот раз веселее — коробочку использую как мячик, подбрасывая воздух. Некоторое время оба молчим.

— Сколько сломано?

— Какой проницательный, — не выдержав, усмехаюсь. — Я, наверное, зря на тебя гнал столько лет. — Снова смотрю на него. — Этой реакции ты ждёшь?

Да ладно… я ведь попадаю прямо в цель. Отец выглядит так, будто пропускает первый в своей жизни удар. Вздыхает и прикрывает глаза.

— Егор… — а дальше слова не сразу подбирает. — Я всегда замечал, когда ты возвращался после драк домой. Но то было… обоюдно? А тут, — паузу, сглатывает, — гребанные черти.

Ну тут я не могу с ним не согласиться. Хотя конечно же, это не первые сломанные рёбра в моей жизни. И не самые болезненные, поэтому не исключаю, что это просто ушиб. По крайней мере, здесь мне вынесли вердикт — именно ушиб. С переломами им бы пришлось отправлять меня в больницу.

— Могу облегчить задачу. По медицинскому осмотру, я уже прибыл сюда такой. Так что, можешь не перебирать в голове, под какие статьи ты их подведёшь.

Отец чертыхается.

— Ублюдки пойдут по тем статьям, какими себя обеспечили, когда сказали адвокату, что тебя увезли в другое ОВД, не составили сразу протокол задержания, который, к слову, до сих пор пуст и ожидает твоего чистосердечного, не сообщили родственникам о задержании… И, поверь, это я только начал. Уверенные в защите Шевченко, они наделали столько ошибок, что им обеспечено лишение погонов. А самому Шевченко пора обзаводится адвокатом за преувеличение полномочий, злоумышленный сговор, подкуп и убийство.

Последнее слово буквально обрывается, будто это одна из самых тяжёлых вещей, что ему когда-то приходилось говорить. Я же… Ну а я как всегда веду себя, как последний урод. Поднимаю руки и медленно хлопаю.

— Браво, как всегда первоклассная работа, па.

— Егор… — звучит разбито, но, пожалуй, впервые не разочаровано. — Мне жаль, что я тебя не слышал. Поверь, я бы никогда не подумал, что она может оказаться там в опасности. Как и никогда бы не подумал, что деньги не творят чудеса, а их я вбухал столько, чтобы они её вытащили, что…

“Она” “Её”. Чёрт, даже имя не может произнести.

— Забей.

— Нет, Егор, не забей, — говорит серьёзно, но что снова удивляет, никакой резкости в голосе. — Я любил твою мать так, как умею. Она первая и единственная, с кем я был счастлив, пока не ушёл с головой в работу. Ты этого не помнишь, но было время, когда мы все были действительно счастливы. А потом шанс… доказать отцу, что я не сломался, что могу построить собственную империю и переплюнуть его. Это… это настолько затянуло меня, что я больше ничего не хотел видеть. Вернуть хорошую, качественную жизнь, в которой я вырос. Я правда поначалу делал это всё ради тебя и Оксаны…

— Отец, — сам не понимаю, зачем его останавливаю, но точно знаю, что не хочу этого слышать.

Я не хочу менять к нему отношение. Не хочу его понимать и уж точно не хочу задушевных разговоров.

— Я знаю, что ты никогда не поймёшь меня и не примешь, что я сделал. Не примешь моего отношения к женщинам, но, заметь, после твоей матери я даже ни дня не притворялся хорошим мужем, каким был, когда ты был маленьким.

— Что… — Я не выдерживаю и встаю, смотрю на него в упор. — На хрена? — спрашиваю резонно. — Зачем ты мне пытаешься что-то объяснить? Думаешь, один разговор переплюнет годы, которые я тебя знал? Вот, когда ты был маленький… И?… Думаешь, я не помню? Поверь, амнезией, слава богу, я не страдаю. Или что? Пытаешься заработать на “стакан в старости”? Так сам знаешь, что бесполезно. Не принесу. Но… найму того, кто тебе его будет приносить хоть каждую минуту. Я сам знаю, как ты ко мне относишься. Поэтому был удивлён, что ты не стоял здесь под ручку с Лисицыным в первые двенадцать часов. Спустил на то, что ты ещё в режиме “спящей красавицы”. Ну, может на сорок пятом часу я и начал сомневаться, что ты вообще обо мне помнишь, но, — махаю рукой в его сторону, — как оказалось зря. Поэтому, уволь, без мыльных опер, пожалуйста.

Отец стоит с непроницаемым выражением, наверное, с секунд десять, но потом всё же сдаётся, понимая, что на разговор по душам меня точно не вытянет. Качает головой так, что не хватает только закатить глаза.

— Лисицын просто долго губки красит, ну и плюс он хотел эффектного появления, когда его преемник Шевченко будет считать, что ему всё сошло с рук. Ну и он ждал, когда ты огребёшь по-максимуму здесь, чтобы забрать тебя под залог, пока идёт следствие.

Ну, наконец-то, какого хрена он не начал с этой новости?

— Отлично, па, я знал, что ты не потерял хватку, — хлопаю в ладоши и тут же подхожу к решётке.

Вот только никто мне её открывать не спешит. Отец так и стоит на месте, расслабленно засунув руки в карманы. Развожу руками в сторону, как бы намекая, что я жду.

— Не так быстро, — ухмыляется он.

— Да лааадно, ещё скажи, что ты сейчас будешь требовать с меня обещания. Знаешь, это очень низкий поступок даже для тебя.

Чертова Каймановская порода, всё равно своё возьмёт. А я сдаюсь и вновь взмахиваю рукой:

— Давай, жги.

А отец только усмехается, будто поймал меня на каком-то обмане.

— Лина, — выдаёт коротко.

Я же сразу сходу рублю:

— Нет. Похер, что бы ты сейчас ни задумал говорить, остановись. Можешь даже здесь меня оставить, но я не буду с тобой обсуждать Лину.

Меня так переклинивает, что тут же отхожу от решётки, уже решая, что лавочка не такая уж и неудобная.

Но тут:

— Я знаю, что ты для неё сделал.

— Я сказал, забудь, — оборачиваюсь и встаю в позу, всем видом показывая, что не сломает.

Однако ему вообще пофигу.

— А ещё я знаю, что творилось между вами. Теперь знаю. И знаю, почему себя так вёл с ней. И… сын, не становись мной. Серьёзно. То, что есть в тебе, это больше, чем было за всё время во мне. Я никогда никого не посчитаю более достойным Лины, чем ты.

— Серьёзно, остановись, — предупреждаю его снова, но это не работает.

Отец буквально решает добить окончательно.

— Я искренне счастлив за вас. И благословляю вас.

Да он издевается… Завтра, наверное, землетрясение можно ждать. Если сам Эдуард Кайманов пустился в такие разговоры, то, скорее всего, ему просто кто-то сообщил, что завтра конец света.

— Завязывай. Мне ещё не хватило пустить тут скупую мужскую слезу. Знаешь, мне возможно ещё два года коротать в подобном учреждении, и я бы не хотел начинать свой путь с такой репутацией.

Благо, он со своей задушевностью, наконец, заканчивает.

— О, нет, тебя ждёт домашний арест, — и вот тут только он кому-то машет рукой. Сотрудник проходит до камеры и открывает замок. Я же уже начинаю выходить, когда отец решает подставить мне подножку: — А я отпуск, наверное, возьму. У Лины каникулы…

— Да, ну, нафиг, — ступаю назад, — ты решил устроить третью мировую?

— Хуже, Егор, хуже, я решил, что тебе пора вступать в законную должность. И у нас будет очень много времени, чтобы я тебя поднатаскал.

— Очаровательно просто.

Возможно, в судебной практике скоро будет первый случай, когда кто-то будет ходатайствовать за реальный срок, вместо домашнего ареста.

В машине ещё хуже. С отсутствием возможности двигаться резко, на ходу не особо хочется выпрыгивать, а отец так и трещит о делах. Предварительно минут пятнадцать доставал, что нужно ехать в больницу на рентген. Но я категорически настоял на мягком матрасе и горячей еде. Сошлись на «врача на дом». Утром, естественно.

В первую очередь сон. И еда. Много сна и еды. И Лины… Просто охренеть как мне нужно много Лины. Сон с Линой, ужин с Линой. Всё с Линой, что про*бал за три года.

Если, конечно же, меня ждут её объятия, а не гильотина.

Черт, все же придётся говорить с отцом.

— Ты Лине всё рассказал? — спрашиваю как бы между делом, глядя в окно, но нарываюсь тут же на усмешку.

— Стыдно должно быть, Егор, сам не держишь своего слова.

Бросаю на него убийственный взгляд.

— Спасибо, па, ты как всегда перебарщиваешь с отцовской поддержкой.

Но тому лишь ещё веселее.

— Хочешь знать, не заказала ли она тебе кастрацию?

Мляяя… где, черт возьми, Эдуард Кайманов? Может стерва его не снотворным опоила, а какой-нибудь дурью, которая держится в организме несколько суток?

— Забудь, — отворачиваюсь обратно к окну.

Однако отец продолжает смеяться.

— Серьёзно, Егор, ну как? Как ты умудрился влезть в подобное?

Я уже начинаю ему отвечать, что ровно так же, как и он, как вдруг осознаю. Он ведь всё знает про Олесю. А ещё… мерзость какая. Мы спали с одной и той же дрянью. Твою ж…

Больше мне не до шуток, смотрю впервые другим взглядом на отца.

— Ты ведь и сам всё знаешь. Так почему не отчитываешь? Что это вообще за шутки? Это нихрена не смешно.

И по нему вижу, что он думает так же. Однако, улыбки не теряет.

— А ты предлагаешь поплакать вместе?

— Нет, но…

— Вот и я думаю, что с нас и так хватит. Сам виноват, что предпочитал всё игнорировать, а в итоге чуть вас обоих не лишился. Поэтому мне весело. Особенно от того, что я приготовил для всей их семейки. Ни один на свободе не останется.

А вот это уже звучит по Каймановски. Так, что и я бы повторить не смог. И я, если честно, даже готов уйти в сторону, потому что хуже меня, может сделать им только отец.

Больше мы ни о чем не говорим. Совсем. Между нами нет напряжения, но мы оба предпочитаем погрузиться в размышления. Когда же наконец подъезжаем к дому, я ожидаю, что отец пойдёт со мной, будет и дальше разыгрывать карту родителя, но из машины выхожу я один, а он тупо уезжает.

И тут же стопорюсь. Смотрю на входную дверь и прокручиваю в голове, с чего начать разговор. Отец так и не сказал, знает ли всё Лина, а значит мне придётся идти вслепую. Не то чтобы я трусил… хотя нет, мне по правде п*здец как страшно. Страшно всё потерять после того, как только-только прочувствовал вкус желаемого.

Всё-таки не каждый день приходится признаваться девушке, что её использовали да и вообще всё, что она пережила, только из-за того, что я в своё время не убеждался в адекватности тех, с кем спал.

А Лина и так многого от меня натерпелась, чтобы быть готовой перешагнуть ещё и через это.

Возможно, было бы лучше оставаться в обезьяннике.

И всё же в дом я захожу. Тихо, хотя травмы все равно не дали бы мне двигаться более резко. Но торможу я точно не из-за них. И уж точно не они пульс разгоняют. Секунды не проходит, как вижу Лину в гостиной, она безостановочно переключает каналы, но совсем не долго.

Это чувство… оно всегда одно на двоих.

Птичка замирает, но поворачиваться не спешит. А я впервые в жизни сетую на отца, желая, чтобы он не исчезал.

Но стоит Лине обернуться, так коротко втянуть полуоткрытыми губами воздух, и я всё — пропадаю в её глазах. Пары секунд не проходит, а птичка уже бросается мне не шею и намертво обнимает. Морщусь и едва-едва не матерюсь, изо всех сил стискивая челюсть. Но ни звука не издаю. Не могу, она испугается, отстранится…

А я, п*здец, как хочу её в себя забрать.

Навсегда чтоб так, и эти чувства по кругу.

— Господи, Егор, — она плачет, и это доставляет больше боли, чем рёбра, — я так… так рада, что с тобой всё в порядке.

А потом чуть отстраняется, чтобы посмотреть на меня. Пальчиками своими по лицу проходится, аккуратно так, что дрожь пробирает. Бесит намного, что осторожничает и гладит разбитую губу. Но… какое там. Я завис, выпал из реальности, пусть хоть бинты наматывает и зелёнкой всего разрисовывает. Главное, чтобы рядом оставалась.

— К черту меня, птичка, скажи, что с тобой больше ничего не было.

Но я явно говорю что-то не то, Лина вдруг злиться, в глазах огонь сверкать начинает. Толкает ладонью ключицу, и на этот раз я не сдерживаюсь и морщусь при ней. Охрененно блин, будет думать, что я от толчка ломаюсь.

— Ой, тебе больно? Прости… — прикладывает ладонь к губам, но я ее останавливаю.

— Всё нормально, — давлю улыбку, перекошенную, но пофиг, я редко ей улыбался, чтобы она их различала. — Как ещё нарваться мне на твою снисходительность?

На этот раз не бьет, но брови хмурит.

— Вот вообще не смешно, Егор. — Кто бы спорил, мне так точно не до веселья, когда обдумываю, что возможность сломанных рёбер это капец, какая помеха тому, что хочу с ней сделать. — Ты не должен был со мной так поступать. Это нечестно.

Не то чтобы я не ждал этой песни, просто…

Заламываю бровь.

— Предлагаешь, чтобы я стоял и смотрел, как забирают тебя?

Конечно, она знает, что такого бы не могло произойти, но она чувствует себя виноватой.

— Не ты его бил, но именно ты расплачиваешься теперь за это.

— Я расплачиваюсь за то, что сам натворил. Начиная с того, что пустил эту суку в наш дом, а заканчивая… — делаю паузу, смотрю на её реакцию, и по тому, как опускает глаза, удостоверяюсь, что всё знает. Повторять не имеет смысла. — Вот именно, Лина, так что, хватит рассуждать, кто что должен. Самое главное для меня, что с тобой всё в порядке, с остальным как-нибудь справлюсь, поверь.

Лина шумно выдыхает, и этот упрямый взгляд на меня.

— А что для меня важно? Это не имеет значение?

Я знаю, о чём она говорит, но не хочу мусолить эту тему. По крайней мере, сейчас. Я устал и хочу только одного — Лину. Провожу большим пальцем по её скуле, кайфуя только от того, как она отзывается на моё прикосновение. Она другая, не знаю, что за эти два дня изменилось, но Лина стала такой мягкой, податливой и открытой.

— Давай, ты на меня потом поругаешься? А ещё лучше, просто покричишь. Подо мной.

Еще один тычок, мягче и всё же… улыбку снова перекашивает. Но Лина не замечает, пыхтит и густо краснеет.

— Ненавижу тебя, Кайманов, — горячо выдыхает она, но звучит это ещё охренительней, чем «я люблю тебя».

И это именно то, что мне нужно. Пусть ненавидит, хоть всю ночь, главное, чтобы также горячо и несдержанно.

Не даю ей опомниться, мгновенно ко рту её прижимаюсь своим, пока снова говорить не начала. Наглею, но собираюсь настаивать на последнем желание «умирающего», если напором не возьму, буду давить на жалость.

— Егор… — пытается выдать, укорачивая поцелуи, — погоди… ты, наверное… голодный и…

И это она ещё спрашивает?

— Ты права. Я, п*здец, какой голодный, птичка, — тут же затылок обхватываю, тяну на себя, а сам напирать начинаю, двигая вместе с ней к лестнице.

А сам завыть готов, что не могу её на плечо закинуть, чтобы до кровати скорее добраться. Вернее, могу, но проверять как-то не хочется, уроню её или нет.

— Егор… — она снова и снова поцелуи блокирует, не давая мне поймать один взрывной ритм.

Что за фигня?

Смотрю в упор, возможно, немного дико, потому что Лина теряется.

— Что не так? — не выдерживаю, как только ещё мозг не поплыл, что могу спрашивать нормально, а не в лоб рубить, что за х?..

— Всё так, просто ты только вернулся…

— Значит, начнём с душа. Совместного, естественно, — выдаю, думая, что понимаю, в чём проблема, но нихера.

Она нерешительно теребит пуговицу на моей рубашке, в глаза специально не смотрит.

— Может, тебе отдохнуть.

— Вот, нифига, птичка. Кто-то мне обещал, что даст одежду разорвать. Я и так ждал два дня, — и тут же смотрю вниз, на её шортики.

Не шёлк, но я готов даже шерсть сейчас в клочья пустить. Лину мой взгляд явно смущает, краснеет от упоминания, очевидно, это была одноразовая вспышка смелости у неё. И всё же… когда она смотрит на меня, по глазам вижу, что нифига не одноразовая. Зрачки расширяются, сама хочет. Тогда что…

Бл*ть, она боится сделать мне больно.

— Хорош, нежничать со мной, птичка, я не стеклянный, — выдаю жестко, стоит мне поймать её взгляд на моих губах.

Совсем нет, ей только прижаться ко мне потеснее нужно, чтобы прочувствовать, насколько я твёрдый. Хотя… Сам резко дёргаю ближе, срывая с чувственных губ взволнованное «ох». Лина поднимает на меня взгляд и черт… Эта нежнейшая синева её глаз так жадно встречает мою тьму, что в сердце что-то простреливает. До одури крышу срывает.

Вся моя. Теперь вся.

Не берусь обдумывать, за что мне достаётся это сокровище. Кто принимает меня таким ненормальным, какой есть. Кто переживает за меня и бережёт такого отпиленного дебила. У жизни в принципе извращённое чувство юмора. Но зато могу кому угодно поклясться, что буду любить её так, как не один нормальный не сможет.

— Ну… — подталкиваю Лину, чтобы долго не размышляла. — Смирись уже, что я такой. Мне похеру на всё, когда ты рядом, Эвелина Крылова.

Спецом называю так, как мне нравится. Она Крылова. Птичка моя. И не отец точно сделает её Каймановой по-настоящему. Раз и на всю жизнь.

Лина улыбается и качает головой.

— Ненормальный.

Это ответ «да». Настаёт моя очередь улыбаться.

— Нормальный бы не сделал так.

Опомниться не даю, тут же задницу её двумя руками обхватываю и поднимаю вверх. Лина больше не сопротивляется, сама ногами обхватывает и тихо смеётся, качая головой. А я смех её ртом ловлю, в себя забираю, поглощаю буквально то, как она для меня открывается.

Каждый день теперь буду делать всё для того, чтобы она давала мне больше и больше себя.

Всю хочу. Каждый взгляд, каждую улыбку, каждую минуту.

Не уроню. Вот теперь я точно знаю, что никогда и ни за что не уроню.