Глава 2

Я закончила принимать «душ», оставив после себя полный пакет грязных вещей, влажных салфеток, пустой бутыль из-под сухого шампуня и мицеллярной воды. Нет воды, нет канализации, нет электричества и много чего еще. Быть красавицей в нынешние времена не просто опасно, но и преступно дорого в плане затрачиваемых ресурсов. Еще три дня и надо будет идти к заливу.

Иначе, волосы не выдержат этой пытки.

Я не выдержу ее.

Я содрогаюсь от «предвкушения» того, что кожа станет зудеть. Я начну чесаться, а дальше только хуже. С короткой стрижкой будет проще. Тем более я уже была такой когда-то.

Мама обозвала меня жертвой холокоста, папа улыбнулся и попросил объясниться. Я не бунтовала, а помогла, пожертвовала волосы в фонд помощи детей больных раком.

Моя гордость. Моя вечная проблема. Густая, темная шевелюра, что никогда не промывалась с первого раза в условиях выживания только мешает мне.

— Анна! — меня бросает сначала в жар, а потом в холод. — Билл!

Их нет. Солнечный диск больше, чем на половину ушел за горизонт. Я выскакиваю из комнаты, потом на площадку, бегу вниз, к окну с болтающимся металлическим тросом. Я не смогла бы пропустить их. Они бы не стали разговаривать шепотом. Нет, смысла соблюдать тишину пока не наступила ночь.

— Анна! Билли! Анна! Скорее!

Я не вижу их, но очень хочу надеяться, что они бегут к дому. Джейк не зря оставил трос, но проблема в том, что уже достаточно темно и здания, как кошки и женщины в сумерках и преследующем тебя страхе практически одинаковы.

— Алекс! Что случилось?

Я не отвечаю. Я проскакиваю мимо него и мчусь на кухню, где в одном из ящиков лежит световая шашка.

— Куда ты?..

Я бегу обратно, распаковывая трубку на ходу и сразу, как только спускаюсь бросаю ее наружу. Шашка летит подобно комете, разгораясь, выпуская клубы дыма и веера искр.

— Зря фальшфейер потратила.

Джейк присоединяется ко мне, стоит позади и смотрит на то, как я разглядываю ночь.

— Он все равно лежал без дела.

Время идет, но ничего не происходит. Я не вижу бегущих к дому людей.

— Он может пригодиться им, как ориентир.

Существа, бывшие люди, выползают из своих нор, заполняют улицы, но еще молчат. Они подходят к пылающей шашке не смело и очень осторожно. Осознав, что голубой свет не приносит им вреда, они вскрикивают. Разом. Громко. Пронзительно. Безобразно. С животной яростью и злобой. Вот тогда я дернулась и отступила назад.

— Он мог пригодиться позже, — говорит он мне в спину. — Теперь же, они знают где мы.

— Когда я бросала его улица была пуста.

— Они могли наблюдать за ней из своих укрытий.

Этот спор может продолжаться бесконечно. Ему почему-то необходимо что-то противопоставить мне, отразить каждое мое слово, быть правым и не оставить последнее слово за собой. Я не хочу этого.

— Если добавить еще несколько штук и включить музыку будет похоже на выступление какой-нибудь рок-группы.

Я усмехаюсь. Хорошее сравнение.

— Или на студенческие беспорядки где-нибудь в Европе.

— Тоже, верно.

Налетел холодный ветер осени, принес с собой запахи океана, залез под футболку, заставил поежиться и осознать, как уходит очередное лето. В воздухе пахло осенью, остывшим океаном, выгоревшей травой и первой жухлой листвой.

— Они вернутся. Придут днем или утром. Есть ведь и другие убежища.

Я отступаю, внезапно осознав, что на мне из вещей только трусы и футболка. Еще, мне не понравилось, что впервые за долгое время этот малый вдруг проникся ко мне, заговорил, как нормальный человек и даже попытался успокоить.

Джейк которого я знаю никогда не вел себя так.

* * *

Лебедка тихо поскрипывает в его руках. Сколько бы он не лил масла, чем бы не мазал, но так и не добился от нее полной бесшумности. Проще будет заменить на новую.

Существа беснуются, скачут и топчут дым, обжигаются и орут еще сильнее.

Они не волнуют его. Джейк видел их и не раз. Он не сводит глаз с другой картинки, что так и притягивает его взгляд — подтянутые ягодицы, которые наверняка так приятно сжать в ладонях, заключены в яркие лимонно-желтые трусики. Они будут очень хорошо смотреться на коленках этих невероятно, просто нереально стройных ног.

Девушка переминается на месте, подавшись назад, Алекс трясет гривой темных волос и отбрасывает их себе за спину.

Джейк словно зачарованный, завороженный этим видением делает шаг вперед, желая коснуться, зарыться в них пальцами, потянуть назад и пропустить между пальцев, чтобы ощутить их мягкость и шелковистость.

Он и не помнит, когда в последний раз видел ее такой. Кажется, что такого не было никогда.

Пока она в таком виде, пока так естественна и сексуальна, пока молчит, не противоречит и не огрызается можно забыть о том, что это Алекс.

Ее пальцы пробегаются по бедру, замирают, а затем «бросаются» к футболке, пытаясь натянуть ее на бедра.

Напрасно. Ткани слишком мало.

Она выпрямляется и даже оглядывается на него. Ему достается сердитый блеск глаз. Джейк не может сдержать усмешки: он в отличие от нее хорошо видит в темноте и не может не заметить, как покрываются румянцем ее щеки.

Невероятно! Алекс и умеет смущаться?

В своей персональной темноте, глаза вампира видят, как она закусывает губу и выпускает ее из плена белоснежных резцов, как она вспыхивает ярко-алым и таким влажным, очень уж притягательным блеском.

Затем она бежит наверх, по лестнице, под его все более и более усиливающийся смех.

Джейк смеется над этой обычно воинственной амазонкой, что сейчас удрала от него подобно трусливому зайцу.

Существа, услышав его хохот, отстали от практически потухшего фальшфейера и рванули к дому, стали прыгать на его стены, загремели далеко внизу, под ногами, остатками стекол, принялись крушить мебель и пытаться найти выход наверх.

У них ничего не получится. Он позаботился обо всем — запер двери, заварил лифты, поставил решетки на пожарных выходах и заложил их кирпичами.

Все выглядит очень просто только на словах, а на деле это часы труда и изучение разнообразных инструкций к тем или иным агрегатам.

В общем, прав был его старик, когда говорил, что физический труд и навыки с ним связанные всегда будет в цене, а пустословам ни за что не выжить и не прокормить себя в этом диком мире.

Вот только… Странное дело, он, по словам отца тот еще пустослов, экономист с докторской степенью — жив, а его отец, мастер на все руки, всю жизнь пропахавший в поле — мертв.

Жизнь крайне несправедливая тетка с ужасным чувством юмора.