Глава 20

Ранним июньским утром 1892-го, провожая взглядом золотившиеся в лучах солнца крыши Владикавказа, мы с братьями, Иосифом и Кузьмичом, тронулись в долгий путь до Ростова-на-Дону. Повезло нам: удалось взять билеты во второй класс, но, как назло, пришлось впятером ехать в одном купе, да выбора не было, поэтому, разместившись кое-как, мы начали этот путь, который предстояло одолеть за пару суток.

Не успев поезд как следует набрать ход, я, доставая из сумки потрёпанный учебник, обратился к Сосо, предлагая не терять времени даром и сразу взяться за грамматику, чтобы в гимназии не ударить в грязь лицом перед Свистуновым, как никак, а он поручился за подростка, которого даже в глаза не видел, поверив лишь восьмилетним братьям Горским на слово.

Иосиф, привычно скромничая, раскрывал тетрадку, готовясь записывать всё, что только можно, пока Кузьмич, притулившись в углу и попыхивая трубкой, одобрительно наблюдал за всей этой вознёй, вставляя свои пять копеек: мол, учитесь, пока есть время, потому как он в молодости о таком и мечтать не мог.

Не ограничиваясь только русским языком и математикой, мы включили в обучение и немецкий — Никита, доставая из-за пазухи свои конспекты, тут же начал прогонять простейшие фразы, заставив Иосифа повторять за собой «Guten Tag» и довольно кивая, когда у того получалось выговорить хоть что-то похожее на немецкую речь с грузинским акцентом.

Остановившись в Георгиевске, славящемся целебными водами, мы, выскочив из вагона и размяв затёкшие за дорогу конечности, закупились у местных торговцев горячими пирожками, пополнили запасы воды и взяли кипятка, ведь без чая в дороге тяжко, а Кузьмич, не теряя времени, тут же завёл знакомства с попутчиками, увлекая за собой и Иосифа, которому, как оказалось, было интересно слушать рассказы старших.

Ближе к вечеру второго дня, прибыв в Ростов-на-Дону, мы, оказавшись в гуще портовой суеты, толкались в очередях у кассы, где Алексей, проявив привычную расторопность, ухитрился раздобыть билеты до Воронежа, радостно размахивая ими и обнадёживая, что теперь не придётся пятерым ютиться в тесном купе. Город встретил нас запахом моря и свежестью Дона, и, решив немного отдохнуть, мы нашли на окраине добротный постоялый двор, где расторопный хозяин, помогая с поклажей и приговаривая, что для гостей у него всё по высшему разряду, выделил нам чистую комнату с широкими нарами.

В просторной горнице нас ждал горячий ужин — наваристая уха, пироги с рыбой, квас. Иосиф, уставший с дороги, устроившись у окна, продолжал зубрить немецкие слова, а Кузьмич, развалившись после ужина, затянул трубку и с удовольствием смотрел, как мы с Никитой разливаем чай по кружкам. Обсудив планы на завтрашний день и разобрав с Иосифом пару сложных задач по арифметике, мы, наконец, улеглись, чтобы с утра снова собираться в дорогу.

Утром, едва начался рассвет, мы уже были в поезде, отправляясь к новому отрезку пути. До Воронежа добрались без особых событий, поезд замедлял ход, впуская в купе прохладный вечерний воздух, и, когда мы вышли на перрон, случилась неприятность: ловкий воришка, заметив сумку у пожилой дамы, молниеносно выхватил её и бросился наутёк, но Никита, зорко следивший за окружением, мгновенно среагировал — бросившись в погоню, он уже через пару минут вернулся, держа за шкирку воришку и возвращая хозяйке пропажу, а старушка, не переставая благодарить, услышала в ответ лишь короткое:

— Пустяки, сударыня, все в порядке.

После этого случая отправились искать ночлег, а когда устроились, ещё долго обсуждали, и втолковывали особенно Иосифу, что важно держать ухо востро в незнакомом городе, мальчишка по сути вырос в деревне по сравнению с большим городом, поэтому таких

От Воронежа до Москвы путь был неблизкий, но в этот раз с вагоном нам повезло — места оказались просторными и удобными, поезд плавно покачивался на стыках рельсов, унося нас всё дальше на север.

В дороге я, устраиваясь поудобнее, предложил Иосифу продолжить занятия, ибо время летит незаметно, если делом заниматься, а Кузьмич, устроившись у окна, изредка поглядывал на мелькающий за стеклом пейзаж. Никита было достал карты, но Алексей его тут же одёрнул, напомнив, что пора бы помочь Иосифу с математикой, а не тратить время на пустые игры.

За окном проплывали небольшие станции, деревеньки с соломенными крышами, леса и поля, а мы, делая остановки, закупали кипяток и свежие продукты, чтобы не сидеть голодными. На одной из станций, купив огурцов и кваса, мы устроили настоящий дорожный обед, обсуждая планы и будущие дела.

Иосиф, старательно занимаясь, записывал в тетрадь все новое для себя, решал задачи, а Никита терпеливо объяснял ему сложные моменты, я следил за грамматикой, а Кузьмич, вставляя свои житейские советы, иногда добавлял пару крепких солдатских речевых оборотов.

К вечеру второго дня, когда поезд приближался к Москве, столица встретила нас суетой и грохотом большого города. Выйдя на перрон, уставшие, но довольные, мы осмотрелись — ещё один этап был пройден.

— Ну вот, Иосиф, — сказал я, глядя на величественные здания вокзала, — скоро начнётся новая глава твоей жизни.

— Илья, не переживай, я не подведу! — ответил юноша.

Москва встретила нас не только густыми запахами свежей выпечки и звонким гомоном улиц, но и суетой железнодорожных вокзалов. На Николаевском вокзале, проявив недюжинную ловкость, нам удалось приобрести билеты в первый класс — редкая удача для простых путников, позволившая хоть на время прикоснуться к роскоши XIX века. Ночь мы коротали в скромной гостинице неподалёку от станции: Иосиф, несмотря на усталость, корпел над учебниками, а мы с братьями и Кузьмичом обсуждали грядущую дорогу.

Ранним утром, когда город только начинал просыпаться, мы шагнули в вагон первого класса, где глаза юного Иосифа округлились от удивления. Просторное купе с мягкими диванами, обитыми алым бархатом, массивным столом из полированного дерева казались будто из другого мира. Стены были отделаны панелями из красного дерева, а окна зашторивались тяжёлыми бархатными портьерами. А проводник в ливрее, безмолвно поклонившись, все обстоятельно объяснил.

— Вот это да… — прошептал Иосиф, осторожно присаживаясь на диван. — Никогда не видел такой роскоши.

Я улыбнулся, наблюдая за его реакцией, а Кузьмич заметил с хитринкой в голосе:

— То ли ещё будет, Сосо. В Петербурге увидишь и не такое.

Иосиф не мог оторвать взгляд от мельчайших деталей — бронзовых ручек, позолоченных креплений штор, тонкой резьбы на мебели. Он впервые видел, как живут действительно богатые люди, и это зрелище наверняка не оставило его равнодушным.

Поезд плавно тронулся, увозя нас всё дальше на север. За окном проплывали поля и рощи, а в вагоне время, казалось, текло иначе — торжественно и неспешно. Иосиф, забыв об уроках, впитывал каждую деталь этого необыкновенного путешествия, словно зная, что такие мгновения не повторяются. Все мы, изрядно уставшие от долгого пути, попав в комфортную среду несколько расслабились и уже одной ногой в мыслях стояли на пороге нашего дома в Шувалово.

Но судьба готовила нам новое испытание. На рассвете, когда состав набирал скорость, приближаясь к мосту через реку Сестру — одному из крупнейших инженерных сооружений на пути между столицами, земля под нами ощутимо содрогнулась. Мост этот, возведённый над полноводной рекой и державшийся на нескольких каменных опорах, соединённых тяжёлыми металлическими пролётами, считался гордостью инженеров, хотя ещё при его проектировании в 1860-х годах путейцы сталкивались с капризами русла и опасной глубиной воды.

Сначала мы услышали странный, холодящий кровь скрежет — будто металл терся о металл. Вагон качнуло влево, затем вправо. Пролётные строения моста, не выдержав тяжести состава, начали деформироваться, а верхнее строение пути затрещало под паровозом.

— Держитесь! — крикнул я, хватаясь двумя руками за стол.

В следующий миг всё завертелось: посуда в нашем купе зазвенела, тяжёлые шторы сорвались, и оглушительный грохот возвестил, что паровоз сошёл с рельсов. Цепная реакция потянула за собой и следующие вагоны. Наш вагон резко накренился и замер на боку. В темноте слышались крики, кто-то звал на помощь. Кузьмич, пытавшийся удержаться за поручень, упал и вскрикнул.

— Все живы? — перекрикивая шум, позвал я.

— Кажется, да! — донёсся голос Алексея.

— Нога… — простонал Иосиф. — Что-то с ногой…

Дым и пар из разорванных труб быстро заполнили вагон. Никита первым нашёл выход через разбитое окно, помогая нам выбраться наружу. Там открылась картина разрушения: искорёженные вагоны, обломки на береговых укреплениях, стоны раненых.

Не теряя времени, мы с братьями начали вытаскивать пассажиров. Иосиф, превозмогая боль, помогал подавать воду, Кузьмич, несмотря на травмированную руку, руководил раздачей воды и успокаивал людей.

Нам можно сказать повезло, что этот чертов мост оказался всего в 30–40 верстах от Питера, если бы такое случилось в глуши, то не известно как бы мы справились.

Через несколько часов прибыли спасатели — крестьяне из ближайших деревень, железнодорожники, солдаты из гарнизона. С ломами, кирками и верёвками они шагали осторожно, словно опасаясь потревожить само место трагедии. Впереди шёл седой мастер, деля людей на группы и направляя их к заваленным вагонам. Женщины из числа уцелевших перевязывали раны простынями, рвали на бинты рубахи. К вечеру на место прибыли врачи — всего трое, но работали они без устали при свете костров и масляных фонарей.

— Этого — первым! — скомандовал старший, указывая на Кузьмича. — Перелом открытый, медлить нельзя.

Иосифа осмотрели отдельно. — Вывих серьёзный, — заключил врач. — Хромота может остаться, но кости целы.

Ночь прошла в спасательной работе. К утру большинство выживших вывезли в лазареты. Нас с Иосифом и Кузьмичом отправили в ближайший госпиталь. Петербург встретил нас не нарядной Невой, а моросящим дождём, сыростью и больничными стенами. И всё же мы знали: пережив такое, мы уже не будем прежними. Мы увидели смерть лицом к лицу, но познали и силу человеческой солидарности. Путь оказался длиннее и страшнее, чем мы ожидали, но он научил нас главному — ценить жизнь, держаться друг за друга и не пасовать перед бедой.

В госпитале, когда врачи обрабатывали раны, Иосиф, повернувшись ко мне, тихо сказал:

— Знаешь, Илья, после всего того, что пришлось пережить за время знакомства с вами, я понял — ничто не страшно в жизни, если рядом с тобой настоящие друзья.

Я улыбнулся, чувствуя, как в душе прорастает нечто новое — уверенность, что вместе мы справимся с любыми испытаниями, какими бы трудными они ни были. Главное — ценить жизнь, дорожить дружбой и никогда не сдаваться, даже если сама судьба тебе бросает вызов.

И вот уже две недели мы в Санкт-Петербурге. Иосифа выписали из больницы больше недели назад, и теперь он восстанавливается дома. Нам повезло — никаких серьёзных повреждений, кроме вывиха, у него не оказалось. Даже подозрение на то, что он может остаться хромым на всю жизнь, к счастью, не подтвердилось, и это нас сильно радовало. У Кузьмича с рукой ситуация была куда сложнее. Перелом оказался серьёзным и опасным, но, к счастью, врачи, оказавшиеся рядом сразу после крушения поезда, сумели быстро и грамотно помочь. Да и скорость, с которой мы добрались до Петербурга после аварии, сыграла немалую роль в его выздоровлении. Сегодня мы как раз забирали Кузьмича из больницы и собирались провести день в кругу друзей.

В наш дом Шувалова мы пригласили всех, кто дорог нам в это непростое время и кто мог добраться. С семьей в Забайкалье же общение свелось к телеграфным сообщениям и не слишком частым письмам — связь с Дальним Востоком, особенно почтовая, оставляла желать лучшего. А учитывая, что станица Прилукская находится у чёрта на куличках, даже доставка вестей от ближайшего телеграфа занимала непозволительно много времени.

Впрочем, у нас уже были определённые планы на скорое воссоединение с семьёй.

— Привет, Кузьмич, — сказал я. — Как здоровьице?

— Ничего, ничего, Илья, — отозвался он, — хорошо. Вы, я погляжу, уже совсем обжились, отдохнули от дороги?

— Да, конечно, — кивнул я.

— Мы уже посвятили Иосифа во все наши дела и начинания в столице. Больше недели усердно готовимся. Подключили Олега Расторгуева, так что у Сосо теперь почти нет свободной минутки, разве что на утренние тренировки с нами.

— О-о-о, — протянул Кузьмич, ухмыльнувшись, — не завидую тебе, Сосо. Эти башибузуки кого хочешь до белого каления доведут.

— Да ничего, Егор Кузьмич, — усмехнулся Иосиф. — Мне даже нравится. Вон, я уже и стрелять неплохо научился. Кузьмич приподнял правую бровь и хмыкнул, усмехаясь в усы:

— Вы что, уже из своих крамультуков начали парнишку учить?

— Ну а то, — ответил Никита, — пусть осваивает всё, что мы умеем. В жизни всякое может случиться, и такие навыки никогда лишними не будут. Наука — наукой, а вот за себя постоять, если потребуется, — это совсем другое дело.

Сосо отлично вписался в нашу команду и не пропускал утренние тренировки. К тому же, погода сейчас стояла отличная, а дом в Шувалово предоставлял достаточно пространства для занятий.

В этот июльский вечер за столом собралась вся наша дружная компания. По правде говоря, люди, что окружали нас с братьями, стали нам по-настоящему близкими. Про Кузьмича и говорить нечего — он давно стал членом семьи, да и Алёнка, Машка, Ванюша — все ощущались родными людьми.

На посиделки мы пригласили Павла Алексеевича Свистунова — того самого человека, который сильно помог с гимназией и всё это время относился к нам по-доброму. Здесь же был стряпчий Андрей Михайлович Томских со своей семьёй. От задорного смеха его дочерей настроение в доме только росло, а как они стреляли глазками то на нас, то на повзрослевшего за последнее время Сосо — за этим было забавно наблюдать.

Не обошлось и без нашего архитектора и инженера в одном лице — Дудки Ивана Васильевича. Он как раз завершил работы по нашему подземному тиру и возведением бани и теперь занимался отделочными работами в бане, которую начали строить ещё перед отъездом в Тифлис. Землебитный забор по периметру участка, что мы стали возводить из выбранного грунта, достиг запланированной высоты два с половиной метра, уже подсох как следует, и, по словам Ивана Васильевича, на днях его планируют побелить и сделать перекрытие наверху, чтобы защитить от осадков. Дом за таким защитным сооружением выглядел настоящей крепостью.

— Вот бы ещё посадить вдоль забора каких-нибудь кустарников для уюта, — заметил кто-то из наших, глядя на работы.

— В бане, — сообщил Иван Васильевич, — париться можно будет уже к концу недели.

— Эх, — сказал Игорь Кузьмич, — скорей бы! Я, вон, даже веников навязал! — он показал рукой на сарай, где своими руками приготовил больше сотни веников для будущей парной, в основном из пихты и берёзы.

За столом царила теплая, по-настоящему дружеская атмосфера. Мы долго делились историями о путешествии по России, вспоминали все мелкие детали и смешные моменты. Гости слушали затаив дыхание, им хотелось прикоснуться хоть к рассказу о таком приключении. Особенно их впечатлили перипетии нашего пути из Владикавказа в Гори и обратно — нападение бандитов, перестрелки, другие опасности. Конечно, завершение этого этапа было не слишком удачным — речь о крушении поезда на реке Сестре, — но в целом мы выполнили всё, что задумали, и были этим по-настоящему довольны.

Вдруг со стороны улицы, через крепкую, массивную калитку, донеслись грубые крики:

— Эй, хозяева! Открывайте двери!

Кто-то с яростью забарабанил по дереву, продолжая орать что-то неразборчивое.

Мы с братьями в тот же миг напряглись, переходя в боевой режим. Лёшка молча метнулся в дом и вынес два заряженных винчестера с патронташами, а также по револьверу на каждого из нас. Кузьмич попытался нас остановить, но я рявкнул:

— Отойди, разберёмся сами!

Этого было достаточно, чтобы у тех, кто не видел нас в подобных ситуациях — инженера Дудка, студента Олега Расторгуева и даже у почтенного Свистунова — глаза на лоб полезли.

Мы подкрались к калитке, ещё раз услышав настойчивое требование открыть. Быстро рассредоточились по сторонам: Никита взял на прицел вход из винчестера, Лёшка аккуратно пригнулся, чтобы, если что, случайная пуля не задела его сквозь доски.

Калитка с грохотом распахнулась — щеколду выбили с силой ногой, и тяжёлая створка больно задела Лёшку по голове, он ушёл в перекат, откатившись в сторону. Перед нами стояли три здоровенных матерых бугая, по взгляду и выправке которых я сразу определил: это волкодавы, пришедшие явно не с добром. Их острые, прожигающие взгляды не оставляли сомнений — у этих ублюдков на уме были самые тёмные намерения…