Глава двадцать вторая

Такого козла еще поискать надо.

Но я-то умница. Я нашла.

(С) Вк

Вся жизнь – Хогвартс.

А ты в ней  - мандрагора без горшка.

Оттуда же

Карина

Особняк Зубровы снимали роскошный. Ближе к горам, с бассейном, огромной террасой. Или прикупили уже недвижимость в Сочи? Вот нелепость какая! Столько денег, столько возможностей. А… злые как… И не скажешь же – как собаки, зачем животных обижать. Злые как Зубровы. И несчастные.

Распахнулись автоматические ворота, пропуская машины – один из охранников ехал на моей. Передо мной открыли дверь авто, под руки вывели и сопроводили вслед за Зубровым-старшим через двери особняка в помпезный, ярко освещенный холл.

В мой персональный ад.

Навстречу, лживо и старательно блестя улыбкой, уже спешил Платоша.

– Здравствуй, дорогая, – распахнул он объятия.

Меня передернуло.

– Ничего нормально сделать не можешь, – проворчал Зубров-старший, с недовольством глядя на сына. – С Дениской зачем поругался? Мальчишка бы сам тебе маму притащил. Полюбовно. А так…

– Ну па-а-па, – заныл Платоша.

Ты ж моя деточка. Боже мой, какая гадость. Я смотрела на капризно поджатые губки – мужику тридцать пять! – на это выразительное ножкой топ. И размышляла о том, насколько я счастливая. У меня сын вырос не таким. Не капризной размазней, попутавшим берега от вседозволенности. Не моральным уродом, как дедушка. И я, когда разгребусь со всем неароматным веществом, в которое втянули меня эти горе-родственники, обязательно скажу об этом Дениске. И все будет хорошо!

Эти двое разговаривали так, словно меня и близко не было. Как и всего остального мира. А потом Платон схватил меня за руку.

– Нет. – Я вырвалась. – Я отказываюсь в эти ваши игры играть. Вам нужна картинка с красивой семьей. Так вот имейте в виду: как только я окажусь в мало-мальски людном месте, то заявлю, что вы меня похитили.

Обернулась к Зуброву-старшему. Который на все происходящее смотрел с каким-то извращенным удовольствием.

– А ты если хоть пальцем меня тронешь, то прилетит еще и заявление об изнасиловании.

Посмотрела на Платошечку. Который как-то сник. И проговорил, стараясь не смотреть мне в глаза:

– Стерва!

– Изумительная речь, – похлопал мне Зубров-старший. – Идите, Платон. Давайте по-быстрому, но чтоб горячо было. И надо платье выбирать на свадьбу. С мамой по скайпу свяжемся, она поможет.

Я покачала головой. И направилась к выходу. Платон, в ответ на окрик отца – как собачонка, ей-богу, подхватил меня на руки. На меня нашло странное настроение: как на берсерка, объевшегося волшебных мухоморов. Я рычала, кусалась, царапалась. Когда Платоша уронил меня – бросилась бежать, не чувствуя боли от ушиба и вообще не ощущая реальности.

– Держите эту сумасшедшую, – приказал Зубров-старший, в отличие от сына не потерявший присутствия духа. Или это просто я до него не добралась.

Меня скрутили уже профессионально. Не калеча, но и не давая вырваться. И поволокли. Внутри меня бесновался и рычал Халк. Жаль, не мог выбраться наружу и всех их тут поубивать.

– Иди, – приказал Платону отец.

– Она мне еще что-нибудь отгрызет, – с опаской глянул на меня сын.

Правильно, бойся, уродец! Меня два амбала держат так, что я рук не чувствую – а ты бойся, гад! Глаза выцарапаю! Нос откушу!

От тут же представшего перед глазами вида удивленного Платоши с откушенным носом я засмеялась. Глухо. Рвано.

Истерика, здравствуй.

Я смеялась и смеялась, не в силах остановиться, даже когда подошел Зубров старший и замахнулся, чтобы дать мне пощечину.

– Откушу! – гавкнула я сквозь слезы.

Он вздрогнул, скривился…

И тут откуда-то со звоном разбитых стекол посыпался ОМОН. Одновременно раздался вопль через матюгальник:

– Бросить оружие! Руки за голову! Немедленно отпустите заложницу!

Грохнула выбитая дверь.

Дальше все было как в кошмарном сне. Или блокбастере. Наверное. Я не видела – потому что амбалы меня уронили, я еле успела подставить руку, чтобы не разбить лицо… а откатиться от того, что упало сверху – не успела.

И отключилась. По крайней мере, мне что-то снилось. Какой-то бред с осьминогами, мигалками и американскими горками. А потом сквозь гул – вертолетный, что ли? – услышала голос, повторяющий:

– Карина Павловна. Карина Павловна, откройте глаза. Карина…

– Кхгм… ау… – пробормотала я, послушно открывая глаза и тут же морщась от боли в голове.

– Карина Павловна, как вы?

– I`ll be back, – прохрипела я голосом недобитого Терминатора и засмеялась, то есть закашлялась.

Голливуд, черт его…

– Жить будете.

Я узнала голос чуть раньше, чем из мутных пятен проступило лицо… Петра Ивановича. Как всегда, в деловом черном костюме. Он нависал надо мной, придерживая под голову, и хмурился.

– Вы снимаете боевик? – задала я ужасно идиотский вопрос… и снова потеряла сознание, на этот раз от облегчения.

– Ну что вы возитесь! – раздался надо мной преисполненный яростного отчаяния знакомый голос. Который доносился как сквозь толстую-претолстую перину.

– Мужчина, отойдите! – низкий, чуть хрипловатый женский. Надо же! Не опасается приказывать человеку в черном.

Раздался тяжелый вздох. И снова:

– Да почему она в себя не придет! Ну, хоть нашатыря дайте.

– Нашатыря нет в перечне разрешенных лекарств, – строго проговорил женский голос. – Следовательно, нет его и на скорой.

– А как вы справляетесь? – Из голоса Петра Ивановича отчаяние не то чтобы ушло, но спряталось за любопытство.

– По инструкции! – рявкнули в ответ. – Положено расстегнуть одежду, положить ноги выше головы, обеспечить приток воздуха. Это тоже будет, если вы не будете стоять над душой.

– Но…

– Можно еще народными средствами. Найдите мне куриное перо, я подожгу его – и дам вдохнуть пострадавшей.

– Где я его вам возьму?

– Там же, где и я нашатырь!

Я только успела подумать, что съемки рус-реал-боевика продолжаются, как в меня брызнули водой. Ледяной.

Я охнула, зажмурилась и попыталась поднять руку, чтобы вытереть лицо. Ни черта у меня не вышло. Руки просто не слушались, словно чужие.

– Не надо нашатыря, – прохрипела я.

– Вы в порядке, Карина Павловна? – озабоченно спросил Петр Иванович.

 –  В порядке, – ответила я.

И снова чуть не засмеялась от сходства с дурацким голливудским фильмом. Вот зараза прилипчивая это «в порядке».

– Слава Богу, – обрадовался начальник он.

Я не в порядке, а в полном охренении. В матерном эквиваленте. С каких это пор Петр Иванович снимается в кино? А я с каких пор? И Зубровы… бездарный из Зуброва-старшего актеришка. Ну кто ж так играет злодеев, совсем же не страшно, только мерзко и… тошнит…

Я снова закашлялась, повернув голову набок, чтобы если все же стошнит, не захлебнуться. Кино там или не кино… а камера где, что-то я не вижу? И пахнет почему-то как в обычной скорой… а голова-то как болит! Наверное, свет яркий, глазам больно…

Пафосный двор пафосного особняка. Изрядно разгромленный, что сердцу моему приятно. Я в машине скорой, двери нараспашку.

– Переломов нет, кровоподтеков на открытых частях тела нет, колени и локти содраны. Давление высокое, но уже снижается, – надо мной склонилась женщина в светло-зеленой характерной пижаме. – Сколько пальцев показываю?

– Два.

– Голова кружится? Тошнит?

– Тошнит, – ответила я, постепенно осознавая, что никакое это не кино, а реальная, мать ее, реальность. Все реальность. И скорая, и тошнота, локти и колени щиплет – и Петр Иванович. И я вся нараспашку. Сарафан разорван, лифчик разрезан. Видимо, чтобы дышать было легче. Черт. С этим Голливудом платьев не напасешься.

Прикрыться бы…

Строгая докторша понимающе хмыкнула и накинула на меня одноразовую простынь. И злобно сказала, глядя на Петра Ивановича:

– Сотрясение мозга под вопросом.

Матерная тирада была ей ответом.

– Что ругаться сейчас? Какой толк, – вздохнула доктор. – Лучше надо за своей женщиной смотреть, чтобы без таких приключений.

– Я не его женщина, – возразила я и попробовала пошевелить руками. Вообще пошевелиться. Как-то я плоховато ощущала собственное тело.

– Прости, Карина, – перешел на «ты» Петр Иванович. И с печалью в голосе добавил: – Меня убьют.

– А ты здесь причем? – удивилась я так, что тоже перешла на ты.

– Не уследил, – пояснил он и слегка натужно улыбнулся врачу: – Спасибо, доктор.

– Если не до конца убьют, обращайтесь, заштопаем, – покачала головой женщина.

– После Олеси? Вряд ли будет что штопать.

И он махнул рукой.

А я задумалась: а какое отношение руководитель «Крещендо» имеет к моим приключениям? И какое ей дело до всего. Ладно бы, еще Сергей – хотя в таком виде мне сейчас только перед работником шоубиза отсвечивать. И… Денис!!!

Видимо, у меня действительно сотрясение мозга, потому что сын-то с двумя уродами! И…

– Лежите смирно! Куда!

Меня уронили обратно на покрытую дермантином лежанку.

– Сын! – простонала я. – Его надо вытащить!

– Тихо ты, лежи. Все в порядке с твоим пацаном.

– Откуда ты знаешь? – не то чтобы я в чем-то подозревала Петра Ивановича, просто ровным счетом ничего не понимала. Бред кошмарный он и есть бред кошмарный. Почти как сериал рус-реал.

– Доложили уже. Из аэропорта. Удрал твой пацан от Зубровских ребят. И как понимаю, ломанул к Сергею в Геленджик.

Я выдохнула с облегчением. И… разревелась.

– Ну вот, – огорчилась доктор. – Сейчас наплачете себе давление. А еще сотрясение, вон какая шишка на голове. Давайте я вам успокоительного накапаю. Еще вдогонку.

– Угу-у… – прохлюпала я, прижимая к лицу край одноразовой простынки.

Облегчение нахлынуло девятым валом, я не могла остановиться, мир отодвинулся от меня куда-то далеко. Я рыдала, захлебываясь. И в этой пелене соленой горечи в голове было только одна мысль: что было бы, если бы Петр Иванович не успел. Кажется, я ее даже вслух прорыдала. И как-то не заметила, как около распахнутой двери фургончика скорой появился еще один персонаж.

– А вот и мне интересно, – донесся голос, слышанный мной, когда нас эвакуировали с Сергеем из райской долины, что внезапно стала ловушкой. – Что было бы, а, Петь?

Я зажмурилась и попыталась успокоиться. Хотя бы не всхлипывать так громко. И слезы утереть. Красный опухший нос – черт с ним… а, плевать.

Дениска живой. Я живая. Томбасов вот пришел.

– Спасибо, – пробормотала я гнусаво.

Томбасову. И Петру Ивановичу. И доктору скорой. И охраннику, который бдил рядом с открытой дверью фургона.

Меня не услышали.

– Мой недосмотр, – опустил голову Петр Иванович, отвечая Томбасову. – Я Зуброва-старшего не просчитал.

– Да такой беспредел просчитать невозможно, – похоже, Томбасов даже не злился. Он безмерно удивлялся. – Карина, ты встать можешь? В клинику же не нужно?

– Не нужно, – покачала головой докторша. – Повезло, практически без травм. Но если станет тошнить и кружиться голова, то уж будьте добры к неврологу.

– Будет, – кивнул Томбасов, и Петр Иванович помог мне подняться.

Голова и в самом деле кружилась, но не так чтобы сильно. Зато холодный компресс с затылка упал. Докторша его подобрала и подала мне. Ну, в общем я как-то спустилась из фургончика во двор особняка Зубровых, кутаясь в одноразовую простыню.

Странно. Совсем его не помню. Только что тут была – а ничего не рассмотрела. Впрочем, и сейчас все было немножко не в фокусе, и я замечала только ярко-голубое небо сверху, вертолет на лужайке, фонтан перед подъездом и псевдокоринфские колонны по фронтону, жуткий стиль рашн-бьюти. И две машины полиции – у ворот, их как раз объезжала удаляющаяся скорая.

Ни рассмотреть дом, ни спросить Томбасова, как он все же тут оказался, я не успела. Двустворчатые двери особняка открылись, когда мы уже собирались загрузиться в машину.

Прекрасно-удивительный ОМОН, весь в черном, вплоть до шлемов, начал выводить задержанных. В наручниках, с руками крест-накрест над головами. Ради того, чтобы наблюдать эту картину, я даже остановилась – и Петр Иванович, который меня поддерживал за плечи, поддержал и в этом простом человеческом желании. Посмотреть, как наказывают обидчиков.

– Пошли-пошли! – резко командовал один из омоновцев. – Не задерживаемся!

Их загружали в автобус с решетками. Я узнала Платошу, скорее по росту, чем в лицо – оно уже начало заплывать, гаду хорошо досталось.

Я злорадно усмехнулась. Не мне ж одной страдать, пусть и у него хоть морда разбитая поболит, раз уж ни чести, ни совести нет.

Последним выводили Зуброва-старшего. Тоже в наручниках, но как-то повежливее. Слегка. Зубров, увидев Томбасова, зло дернулся.

– Руки убери, – рыкнул на омоновца, на что получил тычок прикладом между лопаток.

– Р-разговорчики, – буркнул омоновец.

– Постойте. Майор, я могу поговорить с задержанным? – спросил Томбасов у того, кто распоряжался шоу.

Тот нехотя, но кивнул. Знаком велел подчиненному подвести Зуброва, а сам подошел к автобусу, постучал по боку, скомандовал:

– Отправляйте.

– А вы садитесь-ка в машину, Карина Павловна, – шепнул мне Петр Иванович и заботливо усадил на заднее сиденье. И так же заботливо открыл окошко, чтобы мне было все видно и слышно.

А майор вернулся к Томбасову, не собираясь оставлять задержанного без присмотра.

– Здравствуй, Вениамин, – сказал Томбасов, зацепившись большими пальцами за свой ремень. Видимо, чтобы избежать искушения дать волю чешущимся кулакам.

– Здравствуй, Олег.

Они помолчали, оглядывая друг друга с дружелюбием голодных крокодилов.

– Старый ты стал, Томбасов. Осторожный. И без огонька.

– Зато ты… неуемный. – Олег Викторович кивнул на меня. – На пенсию скоро, а все бузишь.

– Раньше твои люди знали, что ты за них подпишешься. И в беде не оставишь.

Томбасов обалдело уставился на моего несостоявшегося свекра. Моргнул. И вдруг расхохотался.

– Ты что, Веня?! Серьезно? Это была ловушка, что ли? Ну ты… малиновый пиджак от пыли отряхнуть решил! Ох, Веня…

– Я слишком хорошо о тебе думал, – задрал нос Зубров. – Дама в беде. Женщина твоего друга. А ты… положил на дружбу. Изменился потому что. Оскотинился совсем.

Я чуть не икнула. Сколько пафоса-то! Ну точно, бездарный актеришка. Для малобюжетного сериала сойдет, но в Голливуд – не-а.

– Веня… маразм не оргазм, но рановато как-то. Что ж ты ради ловушки родного внука не пожалел, а? Столько слов о семье, я на твоем последнем интервью чуть не прослезился. А оно вон оно как. В малиновом-то пиджаке.

– Да что ты привязался с этим пиджаком! – разозлился Зубров. – Сам-то! Все по струночке ходят! Устроил себе свадьбу века с роялями. Сыновья в Гарварде, устроил. А мой…

– Какого воспитал, – хмыкнул Томбасов. – Не, ну серьезно, Вень. С какого дуба ты упал? Сто лет мирно жили, и нате вам. Интрига с подвесками.

– Сам ты Д`Артаньян, – скривился Зубров. – Хорошая интрига была. Жаль, что ты окозлился, раньше бы сам пошел, ментов бы не впутывал. Да… Если б не твой Петр. Слушай, чем ты его сманил, признайся. Я ему такие бабки предлагал, а он… эх!

– Бабки? Петру-то? – засмеялся Томбасов. – Ну-ну. Так планчик-то расскажи. Видишь, товарищ майор интересуется.

– Пусть товарищ дознаватель интересуется, – буркнул омоновец, снявший шлем и оказавшийся усталым дядькой лет сорока с хвостом. – А я мыло не люблю.

– Да иди ты, Олежа, – почти вежливо сказал Зубров.

А я пожалела, что попкорна нет. Съемки блокбастера-то продолжаются. Вот, все как положено – злодей выкладывает свои планы, сопровождая их злобным «му-ха-ха». Или нет, «му-ха-ха» было раньше, пока зло торжествовало и предвкушало. А сейчас должно быть что-то другое. Как-то я плоховато разбираюсь в сериалах. Не мой профиль. Вот Серый бы точно предсказал следующую реплику.

– Я-то пойду, но в другую сторону. Кого ты, кстати, предназначил на убой, Веня? Ведь я тебя знаю, твои планы без трупов не обходятся.

Зубров вздрогнул и сжал зубы.

– Ну и ладно, – пожал плечами Томбасов. – Товарищу дознавателю расскажешь. А нам пора. Приятно было…

– Не зарекайся, Олежа, – отмер Зубров. – Зря ты на юга полез. Здесь тебе не рады.

У Томбасова даже брови взлетели. Видимо, не привык, что где-то кто-то может быть ему не рад. Особенно там, где ему угодно быть.

– Сидел бы на своем северо-западе, окучивал бы англичанина. Что ты здесь забыл? – продолжил Зубров, явно на что-то намекая.

Невольно я им восхитилась. Ну, как восхищаются особенно свирепым крокодилом. С примесью жути. Но сила духа не могла не впечатлять. Даже меня, даром я его ненавидела до белых глаз.

– А ты не задавался вопросом, почему я бросил все и отправился на юг? – прищурился Томбасов.

– Корона жмет?

– До февраля я в сторону Сочи не смотрел и смотреть не собирался. Есть идеи, почему?

– Не-а, – ухмыльнулся Зубров.

– Моя семья неприкосновенна, – резко посерьезнел Томбасов. – Ты знал. И сын твой знал. Но полез. Дебил. Ты же не рассчитывал всерьез, что я не узнаю, на кого тот блогер работал.

Зубров сжал челюсти и одарил Томбасова ненавидящим взглядом.

– Очередной гениальный проект Платошечки. Вони много, толку ноль. Узнаваемый почерк.

Зубров дернулся, словно хотел врезать Томбасову.

Томбасов не шелохнулся. Лишь прищурился сильнее.

– Не люблю быть должным, Веня. Так что наслаждайся, мы квиты. Будем. Когда тебя закроют. Кстати, за дело не переживай, твои партнеры уже подписали все договоры со мной. Так что дорога будет и оздоровительный комплекс тоже.

– И ты просто подставил бабу, – Зубров кивнул на меня, – чтобы завалить конкурента?

– Я – не ты, Веня. Своих не подставляю, – нахмурился Томбасов и, кивнув майору, отвернулся.

Зуброва увели.

А у меня его «подставил бабу» – никак из головы не уходило. Зудело и зудело. И зудело…

– Петр Иванович, – излишне спокойно сказал Томбасов, когда уселся на заднее сидение черного крузака, со мной рядом. – А почему я был не в курсе? И не вписался. И вообще – а как мы допустили, чтобы Карину просто разыграли во всей этой неразберихе?

Петр Иванович только покаянно вздохнул.

– Ладно, я понял. Веня двинулся кукушечкой. А предугадать действия сумасшедших… Хорошо, что ты подстраховал. И присмотрел за Кариной.

– Эм-м-м…

– Что ты мямлишь?

– Появления Вениамина я не предвидел. Он сориентировался быстрее, чем я ожидал. Информацию о Карине и Сергее ему явно кто-то слил, кто – найду.

– Так…

От этого многозначительного «так» у меня по спине пробежали мурашки. И мне очень захотелось быть подальше от того, кто слил информацию, когда его найдут.

Крокодилы.

Настоящие австралийские крокодилы.

Угораздило же меня! Всю жизнь старалась держаться подальше, не иметь с власть имущими (и деньги имущими) никаких личных отношений, и вот. Приехали. То есть едем. Неизвестно куда и зачем.

А Петр Иванович тем временем каялся. Что он, видите ли, решил на всякий случай присмотреть. Без санкции свыше. Потому что Платошечка – урод, к тому же неадекватный и часто нетрезвый урод. Вот и получилось, что когда меня увезли – Петру Ивановичу тут же доложили, но перехватить Зуброва по дороге он не успел. И тех уродов, которые везли Дениску в аэропорт – тоже не успел. Но хоть проследил местонахождение по сим-карте. И мое, и Денискино. И ОМОН вызвонил буквально на удачу, потому что понятия не имел, что Зубров на самом деле собирается делать со мной. Мог же и мирно беседовать, и вообще был шанс, что все договорились полюбовно, а тут – обвинение в похищении человека, не шуточки.

– Ты не склонен так рисковать, Петр Иванович, – констатировал Томбасов. – Чтобы без стопроцентной уверенности связываться с ОМОНом.

– Не склонен, – покивал тот. – Но тут слишком уж явно пахло керосином.

– Ну, буду знать, что Серегины амуры для тебя имеют запах авиатоплива, – едва заметно усмехнулся Томбасов.

– Кхм… Это интуиция и опыт, Олег Викторович, – твердо сказал Петр Иванович.

– Да я не спорю. Я тебя держу не для споров, а ради этой, которой ты запахи чувствуешь.

Петр Иванович хмыкнул.

А я поняла, что уплываю. Или совсем плохо со мной, или это лекарства, которыми доктор меня накачала, наконец, стали действовать. Но и просто закрыть глаза я не могла.

– Денис! – вырвалось у меня.

– Да нормально с ним все. Отправлю людей, привезут, – нахмурился Томбасов.

Тут я распахнула глаза – солнце резко ударило по ним:

– Нет! – попыталась подняться. – Поеду за ним.

– Куда! – рыкнул Томбасов. – Он уже на половине дороги к Геленджику.

Вертикальное положение я уже приняла. Все. Больше никакой надежды ни на кого. Потому что мужчины играют в игры, кто там кого хотел подставить не ясно, а прилетело мне. И сыну. Поэтому. Забрать Дениску. И подальше от всех!

– Вот ведь упрямая женщина, – вздохнул Томбасов.

– Серега – счастливец, – со странной интонацией проговорил Петр Иванович.

– Ладно, – сдался олигарх. – Поехали. Посмотрим на юношу в действии. Ну, и на то, как квартет работает.

Стоило машине тронуться – глаза закрылись. И я провалилась в пустоту. Где, по счастью, не было никаких снов и никаких блокбастеров.