Глава 17

…очередного мальчишку Анна обнаружила на кухне. Он устроился, закинув ноги на стол, а руки сложил на тощем животе.

— Тебе и вправду так удобно? — поинтересовалась Анна, разглядывая гостя.

— А тебе дело? — ответил тот.

Мальчишка был хорош.

Правильные черты лица. Огромные глаза того чистого голубого цвета, который встречается крайне редко, молчаливо свидетельствуя о сильной крови. Вьющиеся светлые волосы.

Легкая надменность.

— Нет, — Анна повернулась к мальчишке спиной. — Мне совершенно нет дела. Даже если ты сейчас полетишь с этим стулом.

…который опасно накренился.

— Я хочу есть.

— Сочувствую.

— Ты не поняла, женщина, — он старался говорить грозно, но голос срывался. — Подай мне… чаю. Немедленно.

— Немедленно не выйдет.

Анна скрыла улыбку.

Она поняла, на кого похож этот паренек. Оно, конечно, маловероятно, хотя… сходство просто поразительное. Стоит отписаться Святославу, может, и вправду случайное дитя.

— Почему? — и вновь сип.

Голос сорвал?

— Потому что чайник я только поставила, — Анна включила огненный камень. — Следует подождать, пока вода закипит, а потом остынет достаточно, чтобы не испортить сбор. Ты какие чаи любишь?

— Всякие, — ноги со стола он все-таки убрал. Но тут же вспомнил о своей важности и попытался выпятить грудь. — Дорогие! Я люблю дорогие чаи. И пирожные. У тебя есть эклеры?

— Есть, — Анна с трудом сдержала улыбку. — И эклеры. И корзиночки с кремом. Есть еще сахарные кольца…

…благо, телефон в кондитерской имелся. Часу не прошло после звонка, как заказ доставили. Нет, Анна не собиралась навязываться.

Она просто позвонила.

Вдруг… заглянет кто-нибудь, а у нее на кухне пусто. Нехорошо, когда у женщины на кухне пусто.

Мальчишка сглотнул.

— Как тебя зовут? — поинтересовалась Анна, вытащив из шкафчика плотную коробку, украшенную золочеными виньетками.

— А тебе зачем?

— Несколько невежливо приходить в гости, не представившись. Не находишь?

Он посмотрел на Анну искоса, но все же ответил:

— Богдан. Калевой. И знаешь, кто мой отец?

— Знаю, — все-таки не совпадение. Удивительно. Бывает же. — Мы были… представлены. Ты очень на него похож.

— Неправда, — буркнул мальчишка, и плечи его опустились.

Анна сняла с полки чашки.

Поставила.

Травы… укрепляющий? Или нет, скорее противопростудный, с таволгой и листьями смородины, цветом бузины и сушеной клюквой.

И толику гречишного меда.

Она осторожно коснулась грязной шеи, и мальчишка застыл.

Святослав — маг жизни и силы немалой, а сын… сходство несомненно, здесь и кровь сличать нет нужды, но вот дар… почему темный? С другой стороны, жизнь порой и не так шутит.

— Ты чего? — шепотом поинтересовался Богдан.

— Ничего, — руку она убрала. Надо будет сказать Глебу, чтобы целителя пригласил. — Учишься, стало быть?

Мальчишка скривился.

— Не нравится?

— Ерунда какая-то, — он подвинул чашку к себе и сунул нос. — Что это за дрянь?

— Травы.

— Я не хочу трав, я чай хочу! — он с силой оттолкнул чашку, и та полетела на пол, брызнули осколки. А Богдан замер. Он как-то вдруг съежился, сгорбился, голова втянулась, а руки задрожали. — Я… я не… не специально. Я…

— Это просто чашка, — Анна достала веник. — Уберешь?

Он молча сполз со стула.

— Чай тоже трава. Листья чайного дерева, — Анна сняла с полки еще одну чашку. — И польза в них есть, но не та, которая тебе нужна. Где простыть умудрился?

Мальчишка неловко махал веником, силясь собрать осколки в одну кучу. Получалось не сказать, чтобы хорошо, осколки разлетались, Калевой пытался их собрать, а они вновь разлетались.

Анна не вмешивалась.

— В лесу. На кладбище. Мы… ездили. Кости собирать. На практику, — он шмыгнул носом.

И попытался справиться с дрожью, но не получилось. Плечи его мелко затряслись, а потом и он сам, от макушки до пят.

Он стоял, вцепившись в этот несчастный веник, и дрожал.

— Тише, — Анна обняла его. — Кости… это просто кости…

Богдан всхлипнул и, выронив веник, вцепился в нее, прижался всем тощим телом.

— Не просто… оно… оно там было… их убивали… я чувствовал… я знал, как им больно, понимаешь? Почему так… их всех… я слышал, как они зовут… и сейчас еще. Глаза закрываю, и опять, опять…

— Ты говорил кому-нибудь? — она гладила по пушистым волосам.

— Я не псих!

— Ты не псих, — согласилась Анна. От мальчишки пахло землей и еще кладбищем, тот особый запах, тлена, камня и полыни, который имеет обыкновение привязываться к одежде. — Ты темный. Одаренный. И дар твой проснулся.

— Да. Давно. Знаю. Раньше не было. Раньше… а они горели… все там горели… а потом тварь вселилась в Арвиса… и тоже говорила… для всех. И для меня. Я не хочу, чтобы в меня тоже вселилась тварь. Я… боюсь.

Он все же успокоился.

И всхлипывать перестал. И нашел в себе силы отцепиться от Анны.

— Я ничтожество?

— Ты ребенок. Садись, — она указала на стул и сама взялась за веник.

Стоило добавить в сбор пару веточек ромашки. Пустырник чересчур горчит, да и не столь уж безобиден он, чтобы ребенка поить.

Богдан послушно устроился за столом. И кружку подвинул. Правда, тотчас убрал руки. Отвернулся.

— Я должен… я должен быть… соответствовать… показывать пример. А я… я только и думаю, чтобы написать отцу… попросить… он не заберет, я знаю. Но я попрошу и вдруг…

Анна сняла чайник.

Наполнила кружки.

Прикрыла их блюдцами. Она принесла коробку с пирожными. Поставила.

— Я ничтожество. Я никогда… все ждали, а я никогда… не мог… ничего не мог…

— Чего именно?

— Ничего. Чистописание? У меня буквы кривыми выходят…

— У твоего отца почерк тоже далек от идеального, уж поверь, — Анна устроилась напротив мальчишки, который, впрочем, ее и не заметил.

— …задачи… ни одной сам… я слишком туп, даром, что граф… география? Для меня карты темный лес… я бездарь.

— Кто тебе такое сказал?

— Тетя.

Странно.

Анна почти ничего не знала о семье Святослава, все-таки связывали их отношения скорее приятельские, основанные на любви Калевого к розам, нежели дружеские. Он упоминал, что овдовел и случилось это довольно давно, однако нового брака не искал, находя утешение в работе.

И в розах.

«Агния».

Красивый сорт. Крупные цветы того рыжего цвета, который кажется огненным. Они меняли окрас, постепенно светлея, выцветая на солнце.

— Мамина сестра?

— Папина.

— Возможно, она была чересчур строга?

— Она вырастила папу. Я на него не похож.

— Ты на него очень похож, — Анна улыбнулась. — Поверь мне…

Не поверил.

…а Святослав знает, что за мысли вложили в голову его сына?

— Мама была темной. И я в нее пошел. Их брак был ошибкой. Отцу следовало более внимательно подходить к выбору жены. И скоро он выберет новую. Достойную.

— Чушь, — не выдержала Анна.

…стоит отписаться, но… дела семейные.

И получится неловко. Как постороннему лезть в чужие семейные дела?

Но…

…у нее не так много времени осталось, чтобы обращать внимание на светские условности. Даже если Святослав обидится, она все равно должна. Хотя бы ради этого мальчишки, который уставился в чашку, будто надеясь в ней отыскать ответы.

— Не чушь. Я… не имею права наследовать титул.

— Почему?

— Потому что не достоин.

— Видишь ли… — Анна вдохнула легкий травяной аромат. — Наследование происходит не по чьему-то достоинству…

…прозвучало несколько двусмысленно, но мальчишка не заметил.

— …а по правилам, которые описаны в кодексе. Так вот, насколько я знаю, наличие силы или отсутствие ее, или же направленность дара никак не влияют на твои права.

Богдан вздохнул.

— Тетя говорит, что я должен отказаться. Что это мой долг. И все ждут, что я его исполню.

— Все — это кто?

— Отец.

— Он тебе сам это сказал?

Богдан покачал головой.

— То есть, ты наверняка не знаешь?

Прикушенная губа и взгляд, который ищет, за что зацепиться.

— А сам ты с ним пробовал говорить?

— Он занят.

— Всегда занят?

— Его нельзя огорчать всякими глупостями. Он и так расстраивается, что я такой… бестолковый.

— А твой нынешний наставник тоже… считает тебя бестолковым?

Богдан вздохнул тяжелее прежнего.

— Он ждет, что я буду главным. Что я наведу порядок. А у меня не получается. Меня никто не слушает и вообще… они все такие дикие!

Анна не удержалась от улыбки. Дикие, стало быть…

— Миклош самый толковый, только он тоже хочет быть главным. А я не могу уступить. У меня папа граф, а у него кто?

— Кто?

— Понятия не имею, — он все же дернул плечом, и Анна убрала руку. — Но ведь не граф! И я ему говорил, что он должен меня слушать, что все должны. Игнат по ночам ревет, будто баба. Илья хамит. Ему вообще никто не указ. А еще кусок ложки наточил, словно нож, спит теперь с ним под подушкой. Шурочка боится. Всех боится. Я его не трогал, вот честное слово, а он все равно… и делает, что Миклош скажет. Янек тоже, но он вообще тугой. Курц, тот делает вид, что не слышит, когда я говорю. Почему так?

— Не знаю, — Анна подвинула остывший чай. — Пей… и на досуге подумай. Если отбросить факт, что ты граф, то чем ты их лучше?

Он подхватил корзиночку и ответил с немалой, как показалось, готовностью:

— Я знаю больше. Представляешь, Курц и читать не умеет! А Илья буквы путает. Про математику и не говорю… считают на пальцах. Силу так вообще погано контролируют. Миклош разве что более-менее справляется. Выскочка. Сидел бы в своем приюте… тетя говорит, что эмигранты дают лишнюю социальную нагрузку на бюджет, и это приводит к обнищанию нации.

— Твоя тетя экономист?

— Нет. Она просто… мной занимается. Но она много читает. И она умная, — при упоминании этой незнакомой Анне женщины, с которой, впрочем, Анна не отказалась бы свести знакомство, Богдан поежился. — А еще среди приезжих одни воры и убийцы… вот.

И он сунул в рот пирожное.

Вздохнул.

Закрыл глаза и пробормотал:

— Вкусно как… я люблю праздники. Пирожные подавали и иногда получалось… взять.

— А без праздников не подавали?

Он покачал головой.

— Будущий граф должен быть скромным в своих желаниях. И проявлять сдержанность. И еще питаться правильно.

— Это чем?

— Овсянкой. На воде. От нее цвет лица лучше становится, — он с трудом проглотил комок и, покосившись на Анну, потянулся к коробке. — И еще овощные супы были. Вареное мясо. Пудинг. Его тоже ненавижу. Он клейкий и тянется, но тетя говорила, что настоящий аристократ не должен капризничать.

Богдан потер пальцы и добавил.

— А наставник хороший, он хотя бы не порет. Никого не порет. Даже Арвиса не выдерет, хотя тот и заслужил. Поднял чудовище. И теперь все его боятся, хотя чего, если тварь изгнали?

— А они знают?

Мальчишка махнул рукой, мол, может, кто и знает. Ему-то что за дело.

— Расскажи.

— Зачем?

— Никто не будет слушать тебя только потому, что ты когда-нибудь станешь графом, — Анна пригубила отвар. — Люди готовы слушать того, кому доверяют. Понимаешь? Помоги им. И возможно, увидишь, что не все так плохо.

Кажется, ей не поверили.

Земляной натянул тонкий свитер из черной шерсти, который смотрелся мешковатым и грязноватым, а сам Земляной в этом наряде походил на бродягу. Впрочем, трость из красного дерева несколько портила образ, как и тяжелый кофр с серебряными накладками по углам.

— Думаешь, мальчишки ничего…

Глеб, конечно, старшего назначил.

И задание дал.

И даже скромно понадеялся, что то в достаточной мере объемно, чтобы времени на пакости не осталось. Но все же сомнения не отпускали.

— Думаю, что чем скорее мы вернемся, тем целее будет город, — пробормотал Земляной, разглядывая здание местечкового полицейского управления. Особнячок был невелик, а помимо полиции в нем ютилась городская управа.

Здесь пахло чернилами и булочками с ванилью.

…а кухарку придется новую искать. Старая вряд ли захочет возвращаться в дом, где убили ее племянницу. То есть, Глеб никого не убивал, но по опыту знал — не поверят. Полиция связываться не станет, у них как раз все строго, а вот обыкновенные люди в очередной раз убедятся, что от темных одни беды.

И беззаконие.

Он поднимался по ступенькам, спиной ощущая чужой взгляд.

…или это его собственная тьма шутит?

С нее станется.

Она любит безумие. Она прячет его порой и от самого безумца. И вправду ли Глеб уверен, что не причастен к этой смерти?

Уверен.

У него и свидетели есть.

— Сюда, — Мирослав Аристархович повернул влево, в узенький коридорчик, унылый, какими бывают только коридоры в казенных домах. — У нас тут слегка…

…пахло хлоркой.

И еще бумагами, которые складывали в коробки, а коробки выставляли в коридор, выстраивая из них стену. И узкий проход становился еще уже.

— …архивы переезжают. Говорят, что вскоре и нас попросят, управа себе целиком заберет, а нас куда на выселки отправят или еще дальше.

Узкая лестница.

Подвалы.

Запах соленых огурцов. Глеб не удивился бы, узнав, что те держат прямо тут, в какой-нибудь старой бочке, оставшейся с незапамятных времен. Местечковые нравы всегда удивляли его своей непосредственностью.

— Так-то у нас своей мертвецкой нет, а в больничку везти не велено было, — Мирослав Аристархович остановился перед неказистого вида дверью. — Выделили артефакт, для стазиса, стало быть… и вот…

Дверь открывалась с протяжным скрипом.

А бочка с огурцами отыскалась в углу. Опустевшая на две трети, она слегка поросла плесенью и самую малость позеленела. Глеб не удержался, заглянул внутрь, но ничего кроме мутноватой пены и камня, ею омытого, не увидел.

— Это Петрович, наш квартирмейстер. Очень экономный человек, — сказал Мирослав Аристархович, будто бы оправдываясь. — Вам светляка хватит?

Он висел под потолком, на тонком проводе, слабый камушек с почти истраченным зарядом.

— Вы не подумайте, обследование проводили нормально, но Петрович… не любит, когда подотчетный инвентарь просто так лежит. Я его сейчас найду…

— Не надо, — Земляной поставил кофр. — Маги мы или кто?

Комнатенка служила складом, причем складывали в нее все, чему случалось попасть в цепкие руки Петровича.

Пара ящиков, явно утащенных из коридора. Глеб надеялся лишь, что укрытые в них бумаги не представляют особой важности, в ином случае соседство с бочковыми огурцами вряд ли пойдет им на пользу. Пара облезших кресел. Рама не то от портрета, не то от зеркала. Древний комод с оторванной дверцей. Снова коробки. Старые туфли.

Вешалка.

И плащ на вешалке.

Центр комнаты кое-как расчистили. Длинный стол, видавший иные времена, протянулся от одной горы хлама к другой. Рядом с ним встала тумба, подпертая кирпичом. А уже на тумбе — знакомая пирамидка активного артефакта.

Заряда, правда, оставалось едва ли на треть.

— Тело велено передать родственникам, — Мирослав Аристархович отступил в угол. — Но я подумал, что это… не совсем правильно. Я собирался отбить телеграмму…

…за которую его явно не похвалят, ведь с точки зрения местных дело было простым.

— …а тут вы… только…

— Я сам отобью телеграмму, — пообещал Глеб, прикидывая, кого из коллег привлечь бы. Или сразу в Особый отдел обратиться? Те не любят, когда их по пустякам дергают, но что-то подсказывало, что предстоящее дело будет отнюдь не пустяковым.

Пирамидку он инактивировал.

Простыню, которая тело прикрывало, Земляной сдернул.

И поморщился.

— Давай я, — Глеб снял пиджак, отправив его на вешалку к плащу. На девушку он старался не смотреть. — Смерть наступила…

Он закрыл глаза, пытаясь определить степень разложения плоти.

— Когда она была помещена в стазис?

— В три двадцать пополудни.

— В таком случае, смерть наступила в период между двумя тридцатью и тремя часами ночи.

— Вы… уверены?

— Он лучший, — Земляной создал несколько светляков, которые расставил на том же столе. — И если говорит, то так оно и есть. Но я вам еще пару артефактов оставлю. Тело не выдавайте, понадобится для повторной экспертизы.

Он размял пальцы, и Глеб услышал неприятный хруст суставов.

— Смерть наступила в результате острой кровопотери при повреждении…

…он пробежался по телу.

— …бедренной артерии.

…интересный выбор.

Горло перерезать куда проще, и смерть наступила бы быстрее. А если он, кто бы он ни был, не желал быстрой смерти, можно было выбрать куда более мучительный для жертвы вариант. Глеб нашел место разреза, который на первый взгляд ничем не отличался от иных, что покрывали тело девушки плотной вязью узора.

— Начал он отсюда, — Глеб провел по тонкой линии, на которой спеклась красная корочка. — Видите, короткий. Он пробовал остроту клинка. Или кожу? Второе скорее. Каждый человек индивидуален. У кого-то кожа мягче, у кого-то плотнее… у кого-то тянется.

Кожа Адель, которая по паспорту являлась Антониной, не была идеальна. Глеб заметил над губой маленький шрамик, а на щеке — следы от прыща. Наверняка он весьма нервировал девушку.

Слегка расширенные поры.

И наметившаяся складочка под подбородком. Знала ли она о ней?

Тот, кто ее убил, знал. Он подчеркнул эту складочку аккуратной линией разреза.

— Он убирал кровь, — Глеб понял, что его беспокоило. — Он вытирал. И даже позволял ранам затянуться… смотрите. Аль…

— Тут я, — из кофра появилась массивная лупа на ручке.

— Видите? Началось заживление. И не то, которое возможно за пару часов. Когда ее видели в последний раз?

— В восемь. Она ушла из трактира, сказав, что обещала помочь подруге.

— С восьми до трех? Нет, видите, по краям рана уже схватилась… такое возможно, если применять силу.

…сказанное слово повисло в тишине.

Разве что в бочке с огурцами что-то булькнуло.

— Артефакт?

— Возможно, но… — Глеб передвинул на вторую рану.

И на третью.

Благо, порезов хватало. Они становились глубже, болезненней. Кричала ли девушка? Наверняка. И ей позволили.

Почему никто не слышал?

— Артефакт выплескивает силу одной волной, — пояснил Земляной, который склонился над телом с другой стороны от Глеба. — Он бы способствовал заживлению всех царапин, единовременному так сказать…

— И способствовал, здесь, — Глеб ткнул в плечо. — Шрам свежий.

— Может, сама где-то…

— Может, и сама… но и этот тоже. И вот тот…

Белые нити почти сливались с белой же кожей, и Мирослав выругался. Артефакт? О да, артефакты есть разные, в том числе и дозированного воздействия. Правда, они требуют умелого оператора, да и стоят немалых денег.

…поверить, что подобный появился в этом забытом богами городке?

Или все куда прозаичней?

— Мое начальство не обрадуется, — Мирослав Аристархович провел пальцем по тонкому шрамику. — Это выходит, он ее порезал, потом… дал им затянуться и порезал снова? Почему?

— Потому что узор не получился, — ответил Глеб. — Смотрите…

Он подошел к стене.

Шрам.

И еще один, пересекающийся с первым под определенным углом. Третий и четвертый. Пятый… с полусотни стало вырисовываться.

— Это же… твою же ж…

Со стены смотрел силуэт огромной двухголовой птицы, над которой замерла тень короны.

…а докладывать придется.