Глава 18

Вновь не спалось.

Правда, на сей раз Анна воздержалась от прогулки по улице, просто дошла до калитки, тронула розовый куст, который с наступлением сумерек стал будто бы меньше. Она проверила плющ, — разрастался тот живо, грозя в ближайшем времени затянуть всю стену.

За стеной было темно.

И слабое пятно света в этой темноте казалось неимоверно далеким.

Анна запахнула шаль.

Вот что она делает?

Надеется, что о ней вспомнят? Когда-нибудь, несомненно, но… возможно, они поняли, что с ее проклятьем так просто не сладить и…

— Анна? — голос из темноты заставил вздрогнуть. — У вас все хорошо?

— Все, — Анна поняла, что улыбается. — Даже замечательно. А… у вас?

— Терпимо.

Тьма не желала отпускать Глеба, пусть и нынешняя была обыкновенной, но она чувствовала свое родство с этим человеком, а потому цеплялась за темный его костюм.

Глеб выглядел усталым.

И еще расстроенным.

И Анне подумалось, что если ему тоже не спится, возможно, это что-то да значит. Или не значит совершенно ничего. Мало ли по какой причине у людей бессонница.

— Смотрю, вы моих оглоедов подкармливаете?

— Нельзя?

Анна отдала Богдану коробки с пирожными, и с печеньем тоже, правда, сперва он пообещал, что поделится с остальными. Выходит, сдержал слово. Но в том и сомневаться не стоило: будущему графу никак невозможно бросаться словами.

— Отчего же, можно, — Глеб взъерошил волосы. — Но смотрите, привяжутся, потом не отстанут.

— Пускай себе… печенья мне не жаль.

Пауза была неловкой.

Где-то далеко, в заброшенном саду старого дома засвистел соловей.

— У вас точно все хорошо? — Глеб осторожно оперся на ограду, и плющ зашевелился, почувствовав близкий источник силы. — Вы… не замечали в последнее время странного?

— Насколько странного?

— Хоть сколько-нибудь… подозрительных мужчин. Или не подозрительных, старых знакомых, которые вдруг стали вести себя несколько иначе… просто ощущение, быть может, возникало, что за вами наблюдают?

— Не возникало. А мужчин… — Анна прикусила губу и тут же опомнилась. — Разве что… сегодня мне предложили продать дом. Я отказалась. Он был настойчив, но потом ушел.

— Вы… не будете против, если я поставлю защиту? — Глеб провел пальцем по глянцевому листу, который от этого прикосновения жадно задрожал.

— У меня стоит.

— Я видел. В целом неплохо, но… вы одна. И это меня беспокоит. Я думал завтра, но раз уж вы не спите, то к чему откладывать? Еще мне нужно будет пару капель вашей крови.

Белые руки выделялись на темной стене.

Тонкие пальцы.

Серебряный обод перстня.

— Не подумайте дурного. Мы просто решили провести один ритуал. Возможно, ваш отец расскажет, откуда взялось проклятье. Или матушка, если вдруг… — он замолчал. — Вам бы сообщили?

— Нет. В монастырях свои порядки.

Крови Анне было не жаль, и она протянула руку через ограду, а Глеб принял. Его пальцы были холодными, просто-таки ледяными.

— Не здесь, — он покачал головой. — С кровью стоит проявлять большую аккуратность. Вы не против, если я войду?

— Не против.

…он не похож на безумца.

С другой стороны, есть безумцы, которые выглядят обыкновенными людьми и… и неужели Анна всерьез о таком думает? Наслушалась глупостей, и теперь… спросить? Неловко как-то. Мало того, что влезла она в чужую жизнь без приглашения, так еще и любопытствует. А Глеб вошел, впрочем, остановился сразу за калиткой. Провел ладонью по воздуху. Хмыкнул. И поинтересовался.

— Как вы к големам относитесь?

— Понятия не имею, — Анна присела на плетеное креслице и поморщилась: роса успела выпасть, и теперь на брюках останутся некрасивые влажные пятна. — Я их не встречала.

— Ах да… выглядят они по-разному, — Глеб опустился на колено у ворот. — Эти розы… как они к магии?

— Предпочитают жизнь, но в принципе небольшое воздействие выдержат.

— Тогда буду экранировать, получится чуть дольше, но… те, которых готовят для границы, там внешний вид не слишком имеет значение. Боевых отличает прочная броня, как правило костяная. Для пластунов важны незаметность и скорость. Есть, конечно, для частного использования, но мало. Я бы хотел предложить вам одного.

— Зачем?

Он не ответил. Он выплетал узор, который Анна видела смутно, черное на черном, и это кружево почти моментально впитывалось в основу ворот.

— Я заговорю на вашу кровь. И без вашего разрешения никто не пересечет границу… только нужно пройти вдоль, поставить маячки, по которым заклятье разрастется. Вы… сможете?

— Смогу.

Глеб подал руку, помогая подняться, и Анне подумалось, что ночь — это самое подходящее время для прогулок. Во всяком случае, пятна на брюках будут не так уж заметны.

— Здесь убили девушку, — он сказал это, остановившись у столбика, облюбованного золотистым виноградом. — То есть, не прямо здесь, но предполагаю, что недалеко. Мы пока не получили разрешение на поднятие души, хотя сомневаюсь, что получится. Убийство явно не первое, очень аккуратное, старательное даже, стало быть, его искали. И не нашли. Если не нашли при этой привычке не прятать тела…

На деревянном столбике ненадолго вспыхнул отпечаток ладони.

— …следовательно, он позаботился о том, чтобы жертва не могла говорить. На самом деле это несложно, всего-то и надо, что парой рун путь к телу закрыть. А с рунами при должном желании и не-маг справится. Поэтому не особо на что-то рассчитываю. И хочу вас обезопасить.

Выходит, и вправду убили. Одно дело — подслушанный разговор, и совсем другое, когда об убийстве говорит мастер Смерти, и так спокойно, как о деле весьма обыкновенном.

— Вы здесь одна. А любая защита… скажем так, несовершенна.

— И ваша?

— И моя, — в полумраке было видно, что Глеб хмурится. — Я бы вовсе предложил вам переселиться, если бы было куда, но… наш дом несколько… в беспорядке, а про школу и говорить нечего. Я в принципе не уверен, что у нас что-то получится.

Он шел рядом.

Медленно, явно подстраиваясь под Анну. А она опиралась на предложенную руку, стараясь не думать, что причина нынешней прогулки более чем прозаична.

— Почему?

— Это наш третий город. В каждом сперва все было хорошо, но постепенно… возникали обстоятельства…

— Непреодолимой силы? Что? В половине контрактов, которые Никанор составлял, были эти самые обстоятельства непреодолимой силы.

Глеб хмыкнул и вновь остановился.

— У вас большой участок.

— У вас тоже.

Этот огромный, просто-таки неприлично огромный по меркам городским, участок и был одной из причин, по которым Анна полюбила свой дом.

Он кивнул.

И вновь задержался у ограды. А здесь сад стал дичать. Анны не хватает на все. Яблони осенью не мешало бы обрезать. Слегка проредить бузину, и заняться молодой порослью, что пробилась сквозь дерн. Про газон и говорить нечего, он давно уже пророс, что одуванчиками, что васильками, которые так просто не выкорчуешь. А вдоль ограды пошел цикорий.

— До сада у меня не то, чтобы совсем руки не доходят…

…розовые кусты наполняли воздух тяжелым ароматом. Белели бутоны в темных зарослях, а алые сорта казались неразличимыми.

— Надо бы помощника нанять.

— Никаких помощников, — довольно резко ответил Глеб и тут же пояснил. — Потерпите. Не думаю, что сад так уж зарастет. Просто… никогда не знаешь, кто входит в твой дом. Люди умеют носить маски. Нелюди тоже.

И снова остановка.

Отметка.

Оранжерея, которая почти вплотную примыкала к ограде. За ней начинался соседский сад, самый обыкновенный, со старыми яблонями и не менее старыми грушами. И вдруг подумалось, что если тот человек не солгал, то скоро соседи съедут.

Появятся новые.

Какие?

— И вообще… я мальчишек пришлю. Пусть помогают, раз уж печенье есть горазды, — он тут же спохватился. — Если вы не против, конечно. Заодно и познакомитесь. Поучите их чему…

— Чему?

— Не знаю. Чему-нибудь. Лишь бы заняты были. Пусть вон кусты какие пересадят. Грядки вскопают. Придумайте. Лопаты у нас свои.

Анна фыркнула.

О да, куда ж в саду без лопат.

— Не подумайте, просто… чем больше у них свободного времени, тем больше глупостей они творят. Дети же. Только с силой. И… мертвецов у вас здесь нет. Призраков тоже. Защиту я на вас повешу. И голема дам.

…как-то Анне иначе представлялась ее учительская задача.

— Не для детей. Для защиты. Поверьте, он, может, и не отличается красотой, но умеет быть незаметным.

— Давайте, — согласилась Анна. — Голема. И детей тоже.

…а кровью он занялся в доме.

Поставил на плиту длинную железную коробку с водой. В нее отправились шприц и две иглы.

Рядом стал флакон.

— Я постараюсь осторожно…

Плечо Анны захлестнул жгут.

— Если не хотите смотреть… — пальцы Глеба гладили кожу, успокаивая. И на ней, будто подчиняясь молчаливой просьбе, проступали синие дорожки сосудов. — Расскажите, что это у вас там в горшочках такое растет… колючее?

— Суккуленты.

— Ни о чем не говорит.

Анна улыбнулась.

И отвернулась.

Не потому, что было так уж страшно. У Анны и прежде брали кровь, правда, давно уже, но…

— Вот те два, которые поближе, в пятнышки, это опунция. Трогать категорически не стоит, потому что пятнышки — это не совсем и пятна. Тонкие иглы, загнутые на концах. Легко обламываются, впиваются в кожу, а вот вытащить их — проблема.

— В таком случае, обещаю не трогать, — запахло спиртом, и кожи коснулась влажная ткань. — Защищаются, выходит.

— Именно… чуть дальше, в белой паутине словно, маммилярия. Скоро зацветет.

— Они еще и цветут?

Шприц был теплым. Игла и вовсе горячей, она вошла в кожу, но боли Анна действительно не ощутила. Было слегка неприятно.

— Само собой. Некоторые просто удивительны. Дальше хавротии стоят. Самые капризные у меня в оранжерее, но эта троица неплохо себя и здесь чувствует.

— Вторую руку.

— Две?

— Для ограды. И для ритуала.

Анна протянула и левую.

— К сожалению, у вас очень тонкие вены. Я просто не рискну колоть дважды, а иглу к стыду своему переставляю не слишком ловко, вот и…

— Ничего.

— А пахнет у вас так…

— Это хойи зацвели. Вот та лиана, это разросшаяся по стене, это хойя Камминга, австралийский эндемик. Досталась мне по случаю. Довольно капризная особа, но когда мы поладили… запах у нее карамельный. Чувствуете?

— Чувствую.

Боль была острой. И Анна поморщилась. Левая сторона тела всегда отличалась особой чувствительностью.

— Потерпите. Я вам конфету куплю.

— Я не люблю конфеты.

— А что любите?

— Сыр.

— Сыр?

— С плесенью. Острый. И яблоки.

— Тогда сыр с плесенью и яблоки. И конфеты тоже.

— А их зачем?

— Красивым женщинам приятно дарить конфеты. А сыр дарить я пока не пробовал. Вот и все. Согните руку…

С двумя согнутыми руками она смотрелась глупо и, возможно, жалко. А Глеб аккуратно убрал шприц в кофр.

— Вы… посидите тут? Я закончу с оградой. Заклятью нужно будет время, день или два, чтобы затянуться, а потом контур станет непроницаем. Потребуется разрешение, чтобы войти. Всякий раз. Возможно, это не слишком удобно, но пока… лучше так. Если вы хотите кому-то дать допуск, то понадобится кровь.

— А вам?

— И мне.

— Тогда… сделаете?

— Вы настолько мне доверяете? — он вдруг подобрался. — Анна… пожалуйста, будьте серьезней. Люди далеко не так добры, как вам представляется. И что касается меня, то, поверьте, не стоит думать, что я сильно отличаюсь от прочих.

Он коснулся кольца.

— Просто так его не получишь.

Его хотелось погладить. Чем он, в сущности, отличается от своих мальчишек? Возрастом? Только если… но вот смотрит исподлобья, настороженно.

Она не удержалась.

Дотянулась до волос.

Коснулась.

И поспешно убрала руку.

— Анна…

— Простите.

— Это вы меня простите, — Глеб поднялся. — Я просто… хочу вас защитить. Хоть кого-то защитить.

— Почему?

— Быть может, потому что не всегда получается.

Коробка со шприцом отправилась во внутренний карман. И Глеб вышел. Правда, Анна не сомневалась, что вернется, и поставила чайник.

…надо было оставить и печенья.

…тьма смеялась.

Что, Глеб, нашел глупышку, которую легко очаровать? Она тебя уже жалеет, а от жалости до любви… поиграете в спасение с прекрасной спасительницей?

Правда, скоро спасать придется уже ее, верно?

Или будешь себе врать, что ты сильно отличаешься от отца? Что никогда не станешь таким, как он? Здесь главное себя убедить.

Ее тоже.

Она поверит.

Матушка ведь поверила. Терпела… и ладно бы сама.

…письма ответного от Натальи пока не было. Захочет ли она вовсе разговаривать с братом? Или сделает вид, что он умер, как и все ее мирское прошлое.

Будет права.

…или сказать ей нечего? Как найти одну конкретную женщину, которая решила стать монахиней, но не известно, где и когда?

Глеб капнул кровью на дерево, замыкая контур, и подпитал его силой. Завтра нужно будет принести пару накопителей, так оно надежнее.

…мальчишек одних с Анной не оставишь.

Или придется?

Земляной отбил телеграмму. Ответа пока нет, но кого-то точно пришлют. Нет, может статься, что имперский орел — всего-навсего совпадение, но…

Мысли теснились.

Точнее он старательно думал об орле, вырезанном на коже девушки с той тщательностью, которая лучше чего бы то ни было свидетельствует о безумии. О том, с кем она встречалась. И где умерла.

…и почему он не услышал всплеска.

Ладно, если бы смерть была безболезненной.

…и она была безболезненной. После тех мучений, которые девушка перенесла, ей разрешили, наконец, уйти. Просто вскрыли бедренную артерию, позволив истечь кровью. Тихая мягкая смерть.

Нарочно?

Контур замкнулся.

Замок повис над воротами, и тьма шепнула, что Глебу стоило бы добавить собственной крови, всего-то каплю. Он обойдется без шприцов, достаточно уколоть палец и…

Ему ведь разрешили.

Нет.

…а если ей понадобится помощь? Впустит Анна кого-нибудь не того. К примеру почтальона. Или молочника. Бакалейщика, который обретается в городе не один десяток лет. Мясника и просто хорошего знакомого. У каждого человека отыщется с дюжину хороших знакомых, которые на деле не так уж и знакомы.

Нет.

Голема хватит.

У Земляного в запасе наверняка отыщется пара-другая. И конечно, следовало бы спросить разрешения, прежде чем предлагать, но… с Земляным Глеб как-нибудь договорится.

Он вернулся в дом.

Анна спала.

Она уснула в том же кресле, где Глеб ее оставил, даже во сне продолжая прижимать руки к груди. Во сне она выглядела на удивление строгой. И забавной.

Ежик волос.

И складка меж бровей, будто во сне она видит что-то на редкость нехорошее. Пятнышко на щеке.

— Анна…

Она не пошевелилась.

И Глеб решился.

Он подхватил ее на руки, удивившись, что не так уж она и легка, как кажется. Замер, ожидая, что Анна проснется. Но нет… он поднялся на второй этаж.

И уложил ее в кровать.

Снял легкие босоножки, провел пальцем по узкой стопе. Сон Анны был крепок и стоило бы уйти, но Глеб смотрел.

Это было нехорошо.

Неправильно.

И тьма внутри гаденько хихикала, нашептывая, что с этого-то, с малости, все и начинается. А он продолжал разглядывать.

Длинные тонкие руки. Кожа будто фарфоровая, полупрозрачная, но это не кажется отвратительным. Нити сосудов удивительным узором.

Острые ключицы.

Платье соскользнуло с плеча. А на губах появилась улыбка.

Глеб отступил к двери.

Спустился. Прихватил трость… если избавить от проклятья, тело восстановится, и эта трость, безусловно, изящная, тонкая, сама по себе являющаяся предметом искусства, станет не нужна.

…а он, Глеб, будет ли он нужен со своими проблемами, учениками и затаившимся безумием?