Глава 20

Вернулся Глеб ближе к полудню.

Оставлять Анну наедине с учениками не хотелось, вот категорически, но… ее проклятье вновь начало расти. Пока изменения были едва заметны, однако само их наличие говорило, что времени у них осталось мало.

…и у нее есть голем.

Донельзя странное существо, которое казалось куда более разумным, нежели Глеб себе представлял.

— Ну как?

Земляной сидел на кухне и уминал вареники. Перед ним стояла огромная миска, наполненная варениками до краев. На куче медленно оплывал кусок сливочного масла, блестел еще не растаявший сахар и вид у Земляного был до отвращения довольным.

— Если твоя тварь до ужина никого не сожрет, будет просто замечательно.

— Не сожрет, — сказал он, насаживая на вилку очередной вареник. — Будешь? Нас кормят!

— Буду. Что у тебя…

— Ничего. Во-первых, нас здесь не любят…

…миска с варениками появилась, точно по мановению ока. И масло. И сахар.

И кружка с крепким черным чаем.

— Это и без тебя знаю.

— Во-вторых… очень не любят. Настолько не любят, что, будь их воля, на костер отправили бы… может, еще и отправят, — он замолчал, разглядывая очередной вареник. Полукруглый, аккуратный, с пухлым брюшком, сквозь которое просвечивал желтоватый творог, и мягким краем. — И вот это, я скажу, не нормально… на меня пару раз собак спускали.

Это они зря.

Животных всегда было жальче, чем людей.

— Грозились вилами… проклинали. Кстати, даже со знанием дела… так вот, одного убийства для такой нелюбви маловато, — вареники Земляной отправлял в рот целиком. — Поэтому, если хочешь знать, это все неспроста… и дерьмово. Послал записку градоправителю. Пусть выделит кого из местных, а то с нами даже говорить не станут. И спрашивается, почему?

— Потому что боятся, — Мария забрала у Земляного опустевшую чашку, заменив новой.

Куда в него столько влезает-то.

— И чего, простите?

— А кто их знает…

Женщина пожала плечами.

— Вы?

— Со мной не больно-то… у меня муж темным был, это помнят, да… — она замялась. — Только… слухи ходят, что темные город под себя подомнут. И будут творить непотребства.

— Какие? — в Земляном проснулся его обычный ненормальный энтузиазм.

— Грабить. Насильничать. Не знаю, что еще там…

— Да, — слегка разочарованно протянул Земляной. — Хреновато у вас с фантазией… а откуда слух пошел?

— Слух же, — Мария вопросу явно удивилась. — Сам собою появился.

— Ага… сам собою… мы тут пару дней всего, даже ничего сделать не успели, а слухи, стало быть, гуляют…

— Какие еще слухи гуляют? — поинтересовался Глеб.

Вареники, стоило признать, были хороши.

Несладкие, в меру мягкие, но не расползающиеся при каждом прикосновении. И пахло от них… по-домашнему.

— Так… всякие… на рынке сказывали, что скоро конец света.

— Дату не называли?

— Алексашка!

— Что? Может, называли, а я не готов.

— Еще говорят, что скоро указ выйдет воевать…

— С кем?

— Да по всякому… кто с канагцами говорит, кто на англичан думает. Еще говорят, что Некозова, которая балерина, от Его императорского Величества младенчика родила…

— Нет, — Глеб прервал откровения, которые изрядно портили завтрак. Или уже обед? — Про сам город… может, что-то новое происходит? Или должно произойти?

— Новое? — женщина прикусила губу и задумалась. — Да… чего тут нового быть может? Разве что… говорят, что скоро от Хельгиной косы в море ходить неможно будет. Там вроде как градоправитель землю прикупил, строить чего будет, а чего — никто не знает.

Она отвернулась и загремела посудой, показывая, что разговор окончен. А Земляной выразительно приподнял бровь.

Строить?

Еще бы глянуть, где эта самая коса находится. Только имелось у них еще одно дело, которое дальше было невозможно откладывать.

— Дед ответил? — спросил Глеб тихо.

А Земляной покачал головой.

Плохо.

Очень плохо.

Что-то подсказывало, что без деда они не справятся.

В подвале было по-прежнему тихо и прохладно. Остался на полу старый круг, и стоило бы нанять кого для уборки, но…

…если ненависть и вправду сильна, то не пойдут.

Даже за двойную плату не пойдут.

Побоятся.

И их с Земляным бояться будут меньше, чем своих.

— Кровь?

Глеб подал шприц.

— Запасливый ты, как погляжу… — Земляной закатал рукава рубашки.

— Может, я?

— У меня легче выйдет, да и… надо куда-то потратится, а то ж… знаешь, давно на меня собак не спускали. И главное, матерые такие… волкодавищи. А ведь я к ним со всей душой.

Чертил Земляной быстро, почти не глядя на рисунок.

— …и проклятьем… а один старикашка обозвал отродьем… мол, не зря нас раньше жгли. Плохо, что пожгли не всех. А главное что? Главное, у самого у меня такая же мыслишка…

Круг замкнулся.

Пара простых печатей стабилизировала контур.

…вызов духов по крови — заклятье простое, но как и многие иные, требовало оно немалой сосредоточенности и силы.

— Брось, — Глеб раскрыл кофр и вытащил плотный восковой мелок, которого оставалось едва ль на полпальца.

…а ведь расходники заказывать пора, потому как учеба учебой, но не обычным же мелом им рисовать.

— Почему? Вот, подумай, не было бы… отца, то и та деревня уцелела бы. И те девочки, которых он… мама опять же… мне бы не пришлось убивать…

— Тебя бы вообще не было.

— А то… и в этом есть своя прелесть.

Земляной вытер ладони о штаны.

— Не было бы ни тебя, ни меня… ни проклятий.

— Проклятья бы остались, — возразил Глеб, замыкая защитный контур. — Симонов наглядно доказывает, что присутствие или отсутствие темных никак не сказывается на концентрации и распространении силы. Так что, проклятья бы остались, и нежить, и многое иное…

Земляной лишь фыркнул и поинтересовался:

— Ты скоро?

— Уже.

Капля крови в центр круга, из которого Земляной выходит, замыкая поспешно. Капля тьмы вливается в контур, наполняя его темной силой. И дышать сразу становится тяжело.

Тьма Земляного особая.

От нее остро пахнет кладбищенской землей и склепом, она наваливается, всякий раз пробуя на прочность, пугая, и получив свое, отступает, но недалеко. Она колышется за краем печати, разглядывая Глеба сотней глаз нежити.

— Твое присутствие, к слову, вовсе не обязательно.

Тьма ластилась к ногам Земляного, послушно сплетаясь в узор печати.

— Ага.

— И если хочешь, я ее придержу.

— Не стоит.

Одна мысль о том, чтобы переступить границу, оказавшись рядом с Земляным без защиты, была крайне неприятна.

Тот кивнул.

И заговорил.

Он читал заклятье нараспев, слегка растягивая гласные.

…нельзя же быть таким идиотом? — тьма зашелестела, выволакивая на волю воспоминания. — Или можно? Не способность запомнить элементарное…

Пальцы дрогнули и на коже вспухла алая полоса.

Это просто игра разума. Собственное тело все еще подчиняется Глебу.

…так ли он в том уверен?

…он ли не знает, с чего все начиналось? С малых приступов безумия, в которые отец не верил. Разве способен он на подобное?

Тьма знает.

Она сгущалась.

Она наваливалась, она шелестела…

…камни катятся в разверзтую могилу. Земля здесь сухая, серая, она рассыпается прахом ушедших, и только камни сыплются вниз, беззвучно. Они соскальзывают с раскрытой ладони.

И Наталья поворачивается.

На лице ее усталость. Губы шевелятся, но Глеб опять не слышит. И прикосновения не ощущает.

Дышать.

Ему приходится заставлять себя дышать. Снова и снова.

…на левой щеке Натальи свежий рубец. Он уходит под белый кружевной воротничок, который несколько оживляет траур черного платья.

— Ты виноват, — шепчет тьма, подделывая очередной голос. — Это ты виноват… опоздал… сбежал… ты виноват-виноват-виноват.

Сестра отворачивается.

И уходит.

…утром она наймет экипаж, чтобы навсегда покинуть родное поместье. И год не будет отвечать на письма, и лишь перед постригом скажет…

…и то лишь затем, чтобы попросить перевести ее долю наследства на счет монастыря Всеблагой Девы.

Тьма рассмеялась, отпуская.

Она была сыта, а потому не стала мучить его долго, позволив сделать вдох.

…Наталья до сих пор не ответила.

Ответит ли?

Почтеннейшая ныне мать-настоятельница, которая вспоминала о брате дважды в год. И говоря по правде, лучше бы вовсе не вспоминала. Но слишком мало у Глеба осталось родни, чтобы отвернуться от редких этих писем.

А деньги… единственное, чего у него было с избытком, так это денег.

— Пусто, — Земляной сидел на полу, разглядывая печать. — Представляешь?

— Нет.

У Алексашки всегда получалось вытаскивать души с обманчивой легкостью. И не было еще случая, когда бы у Земляного не вышло.

Не было.

— Ты уверен, что…

— Не ошибся? Уверен, — тот скатывал из тьмы шар, собирая в него остатки разлитой силы. На полу таяла, догорая, печать.

— Кровь?

— Та, что ты принес.

— Имя?

— Верное. Или полагаешь, что Лазовицкий допустил бы ошибку?

…не допустил.

Глеб тоже просматривал бумаги. И даже снимок в них нашелся, старый, поблекший. А на снимке — пара, одетая по моде полувековой давности. На лице мужчины с крупными чертами застыло выражение крайнего недовольства, а вот хрупкая темноволосая женщина выглядела почти счастливой.

— Может, проклятье?

— Может, — согласился с легкостью Земляной, — а может… мы не того зовем.

Он поднялся, впитав рассеянную силу, но все одно подвал надо будет прикрыть на сутки.

— В любом случае ехать придется…

В бумагах, где кратко и сухо расписывалась чужая жизнь, лезть в которую было несколько неудобно, имелось еще одно имя.

Глеб очень надеялся, что та женщина еще жива.

И что она захочет с ними разговаривать.

Наверху их ждала Мария, за юбку которой держался худенький бледный парнишка.

— Мой сын, — сказала она, выталкивая парня вперед. — Вы обещали посмотреть.

У него были тонкие руки. Светлые, выгоревшие почти добела волосы. И полупрозрачные глаза, в которых застыл страх.

— Надо же, — Земляной потянулся и вновь вытер ладони о штаны. — Стало быть… сын. Деточка, как тебя зовут?

— Саша.

— Еще один, стало быть… что ж, Саша, давай посмотрим… на что ты способна.

Мальчишка вспыхнул. А Глеб поинтересовался:

— На что вы рассчитывали?

Он видел, как Мария помрачнела, сгорбилась и… руки ее стиснули фартук.

— А на ужин нам кулебяку обещали, — почти обреченно произнес Земляной.

— Муж… дар… сказал, что нет разницы… что… светлые учат, и темных можно. Он сына хотел.

А тут дочь.

Стоит, жмется к матушке, кулачки сжала, то ли драться готовится, то ли бежать. На шее петлей висит камень-ограничитель. И как долго она его носит?

Отпустить?

В конце концов, Глеб не может спасти всех.

Он даже не пытается. Он ведь боится. Тьма знает правду, от нее не скроешь. Всем можно соврать. Про обстоятельства. Те самые, как выразилась Анна, непреодолимой силы, но тьма знает правду. Все дело в страхе, в том парализующем волю ужасе, который охватывал Глеба, стоило подумать…

— Идем, — он почти смирился с неизбежным. — И шнурок свой сними.

Девочка не сразу решилась.

Взгляд ее метался от матери к Глебу, от него к Земляному, который стоял, опираясь на стену и делая вид, что он-то совершенно точно не при делах. И вообще есть у него заботы поважнее, чем разговор с какой-то девчонкой.

А ведь проклятийница, уж больно характерная паутина выступила на ладонях, правда, тотчас растворилась, хотя и стоило это девочке немалых усилий.

Контроль есть, хоть и в зачаточном состоянии.

Сила…

Немного, но проклятийникам много и не нужно.

— Вы… — Мария подтолкнула дочь в спину. — Ее бы никто не взял… никто не хочет связываться с женщиной… я писала, просила…

…и когда в ответ получила молчание: наставников всегда было много меньше, чем желающих учиться, решилась на обман.

Во благо.

А рука оказалась прохладной, с неровными, но почти чистыми ногтями. Свежие ссадины. Пара старых шрамов.

Обычная детская рука.

— Сколько тебе лет, Саша? — Глеб разглядывал очередное приобретение, раздумывая, что с ним делать.

Нет, в конце концов, светлые и вправду учат девочек, но одно дело сила жизни, и другое — тьма.

И не сделает ли он хуже?

Еще пару лет и дар, не получив развития, уснет, а…

— Девять, — ответила она тихо.

Она забудет.

И возможно, найдет кого-то, чтобы выйти замуж, завести семью и…

— Ты кого-нибудь проклинала?

— Я не нарочно. Просто… она… та женщина… сказала, что я… ублюдочная тварь, — тьма опять проступила узором. — А еще про маму… она дура!

— Дура, — согласился Земляной, подходя ближе. — Ты не поверишь, сколько среди людей таких вот дур. Всех проклинать — сил не хватит. И что ты пожелала?

— Чтобы она заткнулась.

Нервный взгляд из-под ресниц.

— И она?

— Голос потеряла…

— А камешек у тебя уже висел? — Земляной подхватил нить, и от прикосновения его девочка застыла, сжалась.

— Д-да…

Земляной приподнял бровь. Что ж… если блокиратор пробила, то дар развивается, пусть под гнетом, пусть… и ждать, что он просто уснет, нельзя.

— Надолго?

Вздох.

— То есть очень надолго?

— Госпожа Нилькова… до сих испытывает некоторые проблемы с голосом… особенно, когда гневается, — сказала Мария. — Гневается она часто. Характер.

Сила, избавленная от ограничителя, всколыхнулась.

— Спокойней, — приказал Глеб тьме, и та, готовая выплеснуться, — слишком долго ее давили — замерла. — Дыши глубже. Закрой глаза. Попытайся сосредоточиться… вот так.

Девочка подчинилась.

Старательная.

И с тьмой управляется… слишком уж легко управляется?

— Снимала?

Молчание.

И тьма переливается всеми оттенками черноты.

Снимала.

Вероятнее всего, когда матушки не было дома. Это ведь огромное искушение, вновь ощутить собственную силу, оказаться в ней, позволить ей наполнить тело.

— Ясно, — Глеб положил ладони на виски. — Остаток дня проведешь в саду. Постарайся научиться сдерживать тьму. Если не выйдет, будем использовать прежний способ. Пока не научишься.

Тьма разозлилась.

И девочка вместе с ней. Они не желали ограничивать себя. Они хотели свободы.

Полной. Они еще не понимали, что, отмеченные этой силой, никогда не могли позволить себе быть свободными.

— Иди, — Глеб убрал руки. — Вечером познакомлю тебя с остальными. Постарайся ужиться.

И когда девочка вышла, он взглянул на мать ее, которая… кажется, была счастлива. Зря.

— Вряд ли у вас когда-нибудь появятся внуки. Не знаю, говорил ли вам муж или нет, но… темный дар противен женской сути. И это находит свое отражение на физиологическом уровне. Чем сильнее ведьма, тем сложнее ей забеременеть. А после, если и получается, то и выносить ребенка… как правило, выживает кто-то один.

Не говорил.

Иначе это вот недавнее счастье не поблекло бы. Глебу было жаль, но…

— Я могу закрыть дар, но… во-первых, я не уверен, что это поможет. Во-вторых, она уже прочувствовала свою силу, привыкла к ней.

Вздох.

Всхлип.

И тихое:

— Спасибо.

Глеб кивнул.

Пожалуйста. Было бы за что… уже позже, оставшись наедине с Земляным, он сказал:

— Мне кажется, я еще об этом пожалею.

— Пожалеешь, — Земляной вытащил тот самый снимок, где широкая ладонь мужчины продавливала женское плечо. Но женщина все равно казалась счастливой. — Всенепременно… но… кулебяка. Скажи, что кулебяка — не аргумент.

…Глеб забрал снимок.

И понял вдруг, что именно казалось ему неправильным: и женщина, и мужчина были темноволосыми.