Глава 21

…они старались.

И Богдан Калевой, который работал молча, всецело сосредоточившись на деле, будто бы не было ничего важнее горшков и черной рассыпчатой земли, которой следовало наполнить эти горшки.

Миклош спешил, искоса поглядывая на Калевого, и оттого не ладилось. То горшки падали, то земля рассыпалась, и тогда он злился, ворчал что-то под нос.

А вот Арвис, забившись в угол, перебирал саженцы и мурлыкал что-то под нос. Прочие его избегали и так старательно, что даже Анне становилось неловко. Арвису… кажется, было все равно.

Остальные…

Худенький паренек, настолько светлый, что казался прозрачным, жался в тень. Он если и смотрел на Анну, то украдкой, издалека, будто опасаясь, что за эти взгляды его всенепременно накажут.

Игнат.

Деловито копался в земле крупный костлявый мальчишка.

Его движения были резковаты, а губы то и дело шевелились, будто Курц собирался с кем-то спорить, но тут же себя одергивал. И вновь забывался, оттопыривал губу, хмурился.

Шурочка был красив той хрупкой сахарной красотой, которая свойственна совсем юным детям. Он, забился под куст терна и замер, обняв горшок.

Сашка, державшийся рядом, с делом управлялся быстро, но как-то раздраженно, видом всем показывая, что иного ожидал от учебы. Оно и верно, у них сила и будущее, а их с цветочками возиться заставляют.

Илья вот подобрался поближе, в его руках появился ножик, который то и дело нырял в кучу земли, чтобы появиться вновь. Мелькал клинок, почти скрываясь в широком рукаве, чтобы появиться вновь. Илья поглядывал искоса, явно ожидая, что скажет Анна.

Она молчала.

Она разглядывала этих детей, привыкая к ним точно также, как они привыкали к ней. И возня в саду, от которой было больше мусора, чем пользы, была лишь предлогом.

Рыжий Янек шмыгнул носом, вытерев его рукавом.

— Деревня, — пробормотал Богдан сквозь зубы.

— А то, ваше сиятельство, — с мнимым подобострастием согнулся Илья, и клинок застыл в ладони. — Куда ж нам, убогим, до вас…

Богдан повернулся спиной. А на лице Ильи появилось выражение… такое вот выражение, заставившее Анну подумать, что, возможно, она несколько поспешила, посчитав этих детей безопасными.

Она поднялась.

Сняла перчатки.

И оперлась на трость.

— Перерыв, — существо, до того лежавшее рядом, притворяясь спящим, потянулось. — Думаю, вы не откажетесь от печенья с молоком?

Шурочка нахмурился.

Богдан с готовностью отставил горшок и несчастный саженец голубого плюща, корни которого сплелись плотным комом.

— Как скажете, прекрасная госпожа, — Илья изобразил поклон, мазнув ладонью по куче земли. — Мы будем бесконечно рады служить вам во всем…

…почему-то прозвучало до крайности двусмысленно.

Сколько ему?

Сколько им всем? И как вышло так, что эти, казалось бы, совершенно разные дети оказались под одной рукой? И хватит ли у Анны сил с ними справиться?

…или стоит позвать Глеба?

Заодно уж расписаться в собственной беспомощности, а с нею и непригодности к делу столь обыкновенному.

Она молча направилась к дому.

— Идиот, — донеслось в спину шипение. — Веди себя прилично.

— А не то что? Глебу пожалуюсь?

— Морду набью.

— А у тебя получится? — теперь Илья явно насмехался.

— Посмотрим…

— Не отставайте, — Анна сделала вид, что не слышит беседы. И вот как ей быть, если они и вправду сцепятся? Разнимать? Она не была уверена, что у нее выйдет. И вообще… кажется, эта идея с преподаванием была не самой лучшей.

— Идиот.

— Графин.

— Правильно говорить «граф».

— Это когда граф. А ты у нас не граф, ты графин…

Руки Анны коснулись чьи-то холодные пальцы. Шурочка? Он робко улыбнулся.

— Какое печенье любишь? — спросила Анна.

Он пожал плечами и взгляд отвел. А с другой стороны к ней подобрался Арвис, не спускавший с Шурочки ревнивого взгляда.

— Есть разное…

…Анна подготовилась, отправив заказ в кондитерскую.

— …сахарные звездочки, творожное и курабье. Малиновые слойки. Имбирные пряники… с лимонными корочками и…

— Видишь? — этот шепот был едва различим. — Недолго осталось…

Курц.

Смотрит в спину с прищуром, будто прицениваясь.

— …скоро расползется и все… еще пару месяцев или вот год, но это самое большее. Нашему года хватит.

— Для чего? — Миклош держится позади всех, он идет, слегка подталкивая вечно растерянного Игната.

— Чтобы женится. Думаешь, просто так сюда заглядывает? Ага… как же… голову задурит и женится. А потом, как помрет, станет наследником. Был один дом, а получит два. Главное, поспешить, чтоб никто другой не додумался…

— Тварь, — сказал Арвис и, скользнув Анне за спину, оттеснил Шурочку. Тот сопротивляться не стал, отпустил руку Анны, но все равно держался рядом. — Дурак. Говорит. Не знает.

— …зачем ему? — это уже Миклош. — У него и без того есть дом.

— Почему нет? Где один, там и два. Или три. Продаст. Деньги будут. Мотор ее видел? Он тоже стоит прилично. А денег мало не бывает. Никогда.

Анна вздохнула.

Как-то… иначе она представляла детей. Более… детскими?

Восторженными?

Наивная.

— Анна хорошая, — сказал Арвис, потершись щекой о руку. — Много говорят. Глупые. Не понимать…

…это было очень странное чаепитие.

Собственная кухня показалась Анне тесной, а столовая — чересчур пафосной для этих мальчишек. Был стол. И самовар.

Разномастные чашки.

Чай и сливки, которые, правда, тотчас закисли, и Шурочка смутился.

Ягодный компот.

Печенье в корзинках, исчезнувшее как-то слишком уж быстро. Мальчишки… Богдан сидел с прямой спиной, демонстрируя всем нарочито изысканные манеры, на которые, впрочем, остальным было плевать. Кажется, они даже не поняли, почему он так возится с обыкновенным чаем.

Шурочка опрокинул сахарницу и тотчас нырнул под стол, где был облизан нежитью, но, кажется, этот факт его расстроил куда меньше, чем рассыпанный сахар.

Курц деловито выбирал из корзины маковые завитки.

Он ел быстро, практически не пережевывая, и кажется, часть печенья исчезла в его карманах. Илья… ел все, и не только ел. Он запускал в корзинку обе руки, выгребал печенье, раскладывал добычу на салфетке и потом уж выбирал то, что съедалось, и то, что отправлялось в те же карманы. Игнат печенье разламывал на крошечные кусочки, и уже потом отправлял их в рот, всякий раз замирая. И губы его кривились, а выражение лица становилось таким, будто он вот-вот разрыдается.

— Кто-нибудь из вас раньше вообще… имел дело с растениями? — разговор не ладился.

А молчание становилось в тягость.

— Я, — Курц сунул в карман слоеный пирожок.

— С какими?

— Репа. Огурцы. Кабачки…

— И как?

Он пожал плечами и равнодушно сказал:

— Сдохли.

— Почему? — Анна пригубила чай, у которого появился легкий привкус затхлой воды. Компот, надо полагать, тоже прокис.

Как с ними Глеб справляется?

— Потому что я тварь, — сказал Курц с легким удивлением, будто недоумевая, как Анна не понимает очевидного.

— Это… несколько преувеличенно.

— Коза тоже сдохла. Я хотел, чтоб она сдохла. И куры. Кур не хотел, они сами… — Курц почесал плечо. — Дядька озлился крепко.

— Ага, и спустил с Курца шкуру… — сказал Илья. — Что? Можно подумать, я твоих шрамов не видел.

— А я твоих.

— У каждого свои, — Илья ничуть не смутился. — У меня куры не дохли, но… мамкины розы того… если что, я не про свою мамку, а про хозяйку. Завела садик для благости. И клиентам нравилось. Вроде и не совсем, чтоб бордель. Она и шлюшек розочками называла. Пришлось уходить… хотя я и так собирался. У мамки нашей клиент особый… и на меня нашелся бы, да… а я в розочки как-то не особо, чтобы…

Анна поняла далеко не все, но голову чуть склонила.

— Растения, да и все живое можно условно разделить на две группы по сродству с тем или иным видом энергии. Аристотель именовал их детьми Света и детьми Тьмы, что не совсем верно, хотя вполне отражает суть. Те же розы, к примеру, весьма чувствительны к темной энергии, и малости хватает, чтобы самый здоровый куст заболел и зачах.

Печенье крошилось, и Игнат раскладывал крошки по столу. А вот Арвис жевал старательно, сосредоточенно даже.

— Ваша сила пока не стабильна, что имеет свои последствия. Поэтому я попрошу вас не гулять по саду самостоятельно. Мы будем работать в тех зонах оранжереи, где произрастают растения с низкой или отрицательной чувствительностью по отношению к вашей силе.

Ее слушали, но… как бы между прочим, будто одолжение делая.

Анна подавила вздох.

— К примеру, плющ вам будет рад. Весьма. Скоро вы в этом убедитесь.

— И что? — мрачно произнес Курц.

— Листья голубого плюща широко используются, как в медицине, так и в иных областях. Вытяжка из них способна остановить гниение ран и разложение плоти, поэтому подавляющее большинство консервирующих растворов делают на основе этой вытяжки.

Вот теперь Богдан перестал жевать.

— Ягоды его весьма ядовиты для людей, но вот птицы поедают их с немалым удовольствием. В то же время они используются в сложных составах зелий, поскольку обладают способностью значительно усиливать действие некоторых из них. В то же время на основе ягод плюща готовят ряд антидотов…

Молчание.

— Целители и маги жизни широко используют силу трав. Это касается и тех, кто одарен темной силой. Ни в изготовлении артефактов, ни в создании… големов, — Анна коснулась чешуйчатой головы существа, которое следило за учениками. — Ни в том, что касается проклятий. Действие многих можно, если не отменить, то замедлить…

— И вашего? — подал голос Курц.

— И моего.

— А за что вас прокляли?

— Понятия не имею, — она позволила себе улыбнуться.

— Ни за что не проклинают, — Курц мотнул головой. — Если прокляли, значит, за дело.

Что ж, возможно и так, но… что такого могла совершить ее матушка, чтобы заслужить проклятье, Анна не представляла.

— А давно вы с ним? — поинтересовался Миклош, старательно отводя взгляд.

— Всю жизнь.

— Всю? — Курц поерзал. — Оно… просто… большое.

— Знаю. Но некоторое время оно спало. Потом его удалось ограничить. Была надежда, что получится уничтожить полностью, однако… не вышло.

— И вы умрете.

— Да, — не стала отрицать очевидного Анна. И Шурочка всхлипнул, а Курц прикусил губу.

— Вам не страшно? — тихо спросил Игнат.

— Страшно. Но у меня было время свыкнуться…

…правда, получалось не слишком хорошо. Бывали отвратительные дни, когда мысли об этой неизбежной и близкой смерти сводили с ума. Хотелось плакать.

Кричать.

Ненавидеть всех, кому повезло больше. Кто просто живет и не понимает, насколько ему повезло.

— …смерть, если подумать, неизбежна. Умирают обычные люди. Умирают одаренные. И не всегда они живут дольше обычных. Целители тратят себя и жизненную силу на пациентов. Подобные вам сталкиваются с тьмой, что тоже не проходит даром. Да и сама судьба… невозможно предугадать, когда оборвется чья-то нить. Почти никогда невозможно предугадать.

Игнат всхлипнул и торопливо, будто опасаясь, что отберут, сунул за щеку печенье.

— Однако это не самая подходящая тема, — Анна погладила существо.

Аргус.

Она назовет его Аргусом, хотя и не уверена, что существо мужского полу. Но… почему бы и нет?

— Мастер Глеб, — Миклош смахнул крошки ладонью. — Говорит, что мы будем сталкиваться со смертью чаще, чем другие люди. Что это… спец… спац…

— Специфика, — подсказал Богдан. — Специфика работы.

— Я не хочу… — Игнат опять всхлипнул. — Я… я не хочу! Я…

— Он мертвяков боится, — Илья вновь вытащил ножик. — Чего? Можно подумать, секретище превеликий… смех, мастер смерти, который мертвяков боится…

Игнат затрясся и отвернулся, закрыв лицо руками.

— У него вся семья померла… — Илья уперся ногами в пол, раскачиваясь на стуле. — Я сам слышал… мастер говорил, что он в доме с мертвяками неделю просидел. Вот и боится.

Заворчал зверь.

А Богдан произнес задумчиво:

— Я тебе все-таки в морду дам…

Мирослав Аристархович ныне вырядился в костюм того зеленого колеру, который живо напоминает о болоте. И зелень эта подчеркивала желтизну его рубашки. Единственным ярким пятном в этом обличье был галстук яркого алого цвета.

Чересчур уж яркого.

Слишком алого.

— А меня вот, — несколько смутившись, Мирослав Аристархович протянул пухлый конверт. — Отправили к вам. Оказывать содействие и вспомоществление.

Слегка оттопыренные уши его запунцовели. А во взгляде мелькнуло нечто этакое, донельзя тоскливое.

— Досталось? — поинтересовался Глеб больше порядка ради.

И Мирослав Аристархович пожал плечами, добавив:

— Самоуправства нигде не любят.

Конверт Глеб передал Земляному, который после утрешней неудачи пребывал в задумчивости, означавшей, что в буйной голове вот-вот зародится очередная идея. И скорее всего будет она в той мере безумна, чтобы можно было говорить о некоторой ее гениальности.

— А ты куда собрался? К Аннушке? — ревниво поинтересовался Земляной, но нос в конверт сунул, приличия ради. При всей своей кажущейся безголовости был он человеком вполне ответственным, а потому не стоило думать, что поручение — тем паче государевым словом запечатанное — он не исполнит.

Другое дело, что и помощи не примет.

Слово… оно такое.

— Анна Платоновна? — поинтересовался Мирослав Аристархович. — Мещанка? Сорока трех лет от роду?

— Соседка наша.

Разговор был слегка… неприятен.

— Возможно, будущий сотрудник школы, — счел нужным добавит Глеб, бросив-таки взгляд на запыленное зеркало.

Отражение было обыкновенным. Не хуже вчерашнего и не лучше.

С чего его вообще стало беспокоить собственное отражение?

— Будущий сотрудник будущей школы… иди уже, — махнул рукой Земляной. — Гуляй, а мы тут убивцу ловить будем и вообще…

Он потер шею и пожаловался.

— Обещали по архивам поглядеть, да только не шевелятся, собачьи дети. Вот отчего так? Распоряжение отдавать, так это они мигом, а работу работать чтобы, то и не дождешься?

Мысль эта была глубока.

И Глеб все-таки вышел. Заглянул к подопечным, которые вернулись и вели себя на редкость тихо и прилично, что не могло не вызывать подозрений.

Арвис ушел.

Калевой забился в угол с очередною книгой вида превнушительного. Кажется, «Основы малой руники», правда, глядел он не столько на книгу, сколько на новенькую. А та, устроившись на кровати с ногами, глазела на прочих.

…говорить, что девчонка, не стали.

Пока оно не видно, а там… глядишь и привыкнут. В общем, Глеб очень надеялся на очередное чудо.

— А у тебя правда батька черным магом был? — донеслось из-за двери.

Миклош?

Самый спокойный из всех.

— А что? И проклинать умел?

Ответа он не услышал. Дверь притворил и…

Анна сидела на веранде.

Плетеное кресло-качалка, белый плед, почти соскользнувший на пол. Светлые волосы и светлая кожа… чересчур уж светлая.

— А вот если бы вы не дурили, — сказала она, подтягивая трость к себе, — мне бы не пришлось вставать и отворять вам калитку.

— Я могу и здесь постоять.

Глеб с удовлетворением отметил, что охранная система разрослась. Еще пару дней и поле станет равномерно-плотным.

— И испортить остатки моей репутации?

Она ступала осторожно, то и дело останавливаясь. И старалась не морщиться, только получалось плохо.

— Болит?

— Устала, — она все же дошла до калитки. — Может, вы все-таки…

— Доверяете?

Она пожала плечами и осторожно коснулась зверя, который держался рядом, но будто бы в тени.

— И доверяю. А еще знаю, что когда-нибудь наступит нехороший день. И я просто-напросто не дойду до калитки. Не важно, вам ли открыть… кому-нибудь еще. Что тогда останется?

Ветер перебирал светлые прядки ее волос.

— Я как-то не подумал о… извините.

— И вы меня. Иногда я становлюсь раздражительна.

Она посторонилась, пропуская его, и калитка закрылась, восстанавливая контур.

— Сегодня я весь день бегала… то мальчики, то Павел… вздумалось ему договора старые поднимать. То рабочие опять же. Весь сарай развалили. Делают красиво, а я с самого начала говорила, что в этом нет смысла. Вам мотор не нужен?

— У меня есть.

— Будет два, — она все же наклонилась и потерла ногу. — Еще раз простите… иногда оно совершенно невозможно.

Проклятье оживало.

Оно не стало больше, скорее уплотнилось.

— Вы позволите? — Глеб не стал дожидаться ответа.

Он подхватил Анну на руки и отнес к креслу.

— А трость?

— И трость. Сейчас. Новая?

— У меня их целая коллекция, — не то пожаловалась, не то похвасталась Анна. — Должна же у женщины быть хоть какая-то маленькая слабость?

— Должна, — Глеб поставил трость рядом с креслом и обошел его, оказавшись за Анной. — Будьте добры, скажите голему, что я не собираюсь вредить вам. Я хочу лишь взглянуть.

— Слышал, Аргус? Он друг. Трогать нельзя. Что бы ни случилось, трогать нельзя.

Голем шевельнул кончиком хвоста. Надо полагать, это означало согласие.

А Глеб коснулся холодных висков.

— Закройте глаза. Попытайтесь расслабиться. Меня здесь нет.

— Вы здесь очень даже есть, — возразила Анна. — Но я попытаюсь… а говорить можно?

— Если хотите.

— У меня ощущение, что я сегодня целый день говорю… сначала с мальчишками.

— Они вас расстроили?

— Нет, — она на мгновенье замолчала и тряхнула головой.

— Сидите смирно.

— Извините. Просто… просто я представляла это несколько иначе. Я говорю. Они слушают.

— Внимательно, не пропуская ни слова…

— Именно.

Глеб не видел ее лица, но мог бы поклясться, что Анна улыбнулась. А вот проклятье ожило. Ему не нравилась эта случайная ее радость. Тьма внутри перекатывалась, впрочем, не способная выйти за пределы отведенных ей границ.

Якоря Земляной хорошо поставил.

И ядро изолировал.

Но не поможет…

…дед молчит.

И вправду злится? Или же дело в другом? Он старый. И даже тогда, когда Глеб имел неудовольствие общаться с ним, был несколько не в себе. Может, годы взяли свое?

…тогда Алексашку дернули бы.

Двор Его императорского Величества не может обойтись без своего Мастера.

— Вас они уважают, — пожаловалась Анна.

— Скорее боятся. И еще понимают, что их будущее зависит от меня. Они… больше думают о будущем, чем другие дети. Да и в целом… не стоит воспринимать их именно как детей.

— Это я уже поняла.

Тьма… ощущала присутствие Глеба, его близость, и желала познакомиться.

С удовольствием.

Но взамен… с тьмой всегда так, нельзя требовать, не предложив ничего взамен. И что она хочет? Что успокоит ее настолько, чтобы проклятье уснуло? Глеб ведь просит немногого. Он не собирается убирать его совсем. Он не настолько самоуверен. И тьма получит обещанную жертву, а пока…

…выкуп?

Какой?

…память? Она не отказалась бы заглянуть в Глеба, убедиться, что с прошлой их встречи не произошло непоправимого, что он не забыл.

Не забыл.

— С вами… — осторожно поинтересовалась Анна. — Все хорошо?

— Все хорошо… вы говорите. Как они вам?

— Не знаю. Богдан болезненно не уверен в себе. Я не уверена, что имею право обсуждать это с вами, но отцу его я отписалась. Никогда бы не подумала, что Калевой мог быть настолько преступно небрежен по отношению к своему ребенку.

Тьма смеялась.

Ее удивлял и веселил этот гнев. Еще одна игрушка.

…спи.

…ночь и тишина. Лунный свет пробивается сквозь плотно сомкнутые шторы. Он ложится на пол узкой линией, которая добирается до двери. И Глеб смотрит на нее, надеясь, что уснет раньше, чем…

…скрип.

Лестница поет, выдавая его приближение. И надежда, что сегодня не тот день тает. Кого он выбрал? Скрип замолкает, и тьма предлагает поиграть.

Ближе всех дверь Елены.

Она самая маленькая и к ней пока не заходили, но… когда-нибудь он сочтет, что Елены достаточно выросла.

… скрип.

Дальше Лизочка. Сегодня она, позабыв обо всем, кружилась в саду, пела песенку, какую-то на редкость глупую. И мама улыбалась, глядя на Лизочку.

Все улыбаются, когда смотрят на нее.

Лизочку он любит.

А вот Наталья для него старовата, он сам сказал. И добавил, что с возрастом она на редкость подурнела. Мама же сделала вид, что не слышит.

Глеб стиснул кулаки.

…не сегодня. Завтра у Лизочки именины и ей обещали торт, а еще новую фарфоровую куклу, будто не знают, что она их ненавидит с того самого дня, как он впервые заглянул в ее комнату. Он всегда ей дарит кукол после…

Глеб ступил на пол, и тот промолчал.

Холодный.

От ужаса сводит живот. И кажется, Глеб вот-вот опозорится, но это уже не важно.

…Милослава постоянно плачет.

Ей скоро шестнадцать и она написала в дневнике, что хочет повесится, только боится боли. Хорошо, что она боится боли, потому что…

…он добрался до двери.

И стиснул палку, которую подобрал на конюшне, а потом прикрутил к палке нож. Нож Глеб стянул на кухне. Хороший. С острым клинком, с длинным клинком.

Он сглотнул ставшую вязкой слюну.

…скрип.

Софья? Она только-только вошла в тот возраст, когда стала интересна ему. Но… она почти не изменилась. И в том ли дело, что пока он держался?

Берег?

Или просто оттягивал удовольствие?

…стон.

Аксинья.

К ней он заглядывает редко, потому что ее комната самая дальняя по коридору, а еще Аксинья не кричит и не плачет, она, как и мама, делает вид, будто все хорошо.

Не хорошо.

И Глеб решился.

…у него почти получилась. Тьма тогда отозвалась. Она легла под ноги, скрадывая шаги. А он шел. Он видел перед собой широкую спину той твари, которая притворялась их отцом. Он чуял кисловатый грязный запах ее… он поднял руку.

И ударил.

…в последнее мгновенье тьма все-таки предала. Она, никто другой… или тень на полу? Или… просто… твари хитры.

Осторожны.

И любят играть.

— Отца родного убить вздумал? — он перехватил нож рукой, и лезвие вспороло кожу на ладони. Запахло кровью.

— Я тебя не пущу, — Глеб по взгляду понял, что его убьют.

И обрадовался.

Потому что если убьют, то… все закончится. Разве это не замечательно?

— Не пустит он, — отец перевернул копьецо и взвесил на ладони. — Засранец… я тебя растил. Я тебя учил… хреново, получается, учил… так и не выучил.

Первый удар пришелся по ребрам.

Легкий, почти играющий.

— Но ничего, мы над этим поработаем…

Защищаться Глеб не пытался.

Не помогло.

Он пришел в себя спустя несколько дней, чтобы обнаружить у постели маму. На ней вновь было то самое платье с длинными, почти до кончиков пальцев, рукавами и высоким воротником.

— Что ж ты так, Глебушка? — сказала она, неловко улыбнувшись. — Нельзя же быть настолько неосторожным… а если бы ты шею свернул?

…в тот раз даже он почти поверил, что просто упал с лестницы.