Глава 25

…проще сказать, чем сделать.

Первая папка. Девица Клименко мещанского сословия двадцати двух лет отроду. Работала при местном госпитале. Отзывались о ней хорошо, добрая, понимающая. Правда, слегка нехорошая с лица, а потому и заневестившаяся.

Она была округлой.

И рябой.

Волосы зачесывала гладко, заплетая тугую косу. И коса эта не растрепалась даже после смерти. Нашли ее в подворотне, изуродованной, изрезанной и изломанной. Тело, брошенное в мусорной куче, поели крысы.

…Глеб перелистывал страницу за страницей.

Опросы свидетелей, которые, как водится, ничего не видели и не слышали.

Коллеги.

…и неизвестный любовник, в существовании которого все были уверены. Она изменилась незадолго до смерти. Повеселела. Одеваться стала, не то, чтобы модно, но…

…серьги.

И колечко.

Предложение, которое ей сделали, и она согласилась.

За нее радовались, а вон как вышло.

Его искали и старательно, потому как очень уж громким вышло дело.

Глеб закрыл папку.

Пять лет прошло, и выходит, что не нашли. А ведь она, судя по всему, не была первой, уж больно знакомым получился рисунок порезов, скрытый коркой крови, но все одно узнаваемый.

Второе дело и вновь.

Девица.

Мещанского сословия. Не особо красивая, не избалованная вниманием, найденная мертвой на берегу реки.

…тайный поклонник.

…кольцо, которое она показывала подруге по секрету… поиски. Четверо задержанных, но ни одного, кого удалось привлечь.

Глеб интереса ради прочел справку. Сезонные рабочие, которые приезжали на сбор винограда. Не то, чтобы они вовсе не могли убить, но… вряд ли рабочего можно рассматривать как удачную партию.

И золото опять же…

…дорогой подарок.

Третье дело отличалось лишь тем, что девицу обнаружили в собственном доме, где она, сирота, жила с престарелой теткой. Тетке перерезали горло, а вот девицу едва ли не на части разодрали.

Кольцо, к слову, удалось найти.

Его снимок прилагался, как и описание.

Золото оказалось золотом, а вот камень — бриллиантом, пусть и маленьким, но… кольцо с камнем стоит куда дороже, нежели с фианитом. Выходит, он не беден.

Четвертое убийство случилось с полгода тому.

Василиса Щарская, мещанка, расторгла помолвку с женихом ради… ага, большой любви к человеку, имя которого установить не удалось.

Зато вновь кольцо.

И серьги.

Разговоры о скорых переменах, которые ждут Василису. Подруги, предупреждавшие, что лучше синица в руках, нежели журавль в небе… и что не стоит верить всяким говорящим.

Ссоры.

И жениха спасло лишь то, что после очередного выяснения отношений, — буйного весьма, если свидетелям верить — он отправился в Петергоф на торги.

Его, конечно, задержали, но после отпустили.

Повезло.

— И что скажешь? — Земляной держался в тени.

— Что дело дрянь. Он убивает давно. Очень давно. И настолько уверен в своей непогрешимости, что почти не прячется, — Глеб положил на стол первый снимок, сделанный уже после смерти.

Фигура у Клименко была в меру женственной, округлой.

— Крыло, — Глеб очертил рисунок, который на снимке казался лишь бессмысленными порезами. И положил рядом второй. — Еще одно крыло… смотри, какая точность, симметрия выдержана просто идеально…

…голова с короной. Странно, как ее не заметили. Или заметили, но решили, что сходство случайно.

— И значит… надо искать других, на ком он тренировался, да… — Земляной ткнул пальцем в снимок. — Поэтому и попросил покопаться в закрытых делах. Что-то подсказывает, нароют изрядно дерьма…

…и вовсе не того, которое удастся легко отмыть.

…спала Анна отлично.

Ее не мучили ни кошмары, ни совесть, которая имела обыкновение оживать даже тогда, когда объективной вины за собою Анна не ощущала.

Напротив, сон был легок и светел.

И проснулась она поздно, в настроении если не замечательном, то всяко в отличном.

Кофе.

Завтрак. Солнце за окном. Странная легкость, которая, Анна знала, обманчива, но почему бы и нет. Она устроилась на террасе. Дел было много, но Анне не хотелось думать о них.

И о проклятье.

И об учениках, которые придут завтра и надо было бы придумать, чем их занять, а еще отправить Марию в кондитерскую. Или самой съездить? В конце концов, у Марии появились новые дела, Анна же… не то, чтобы свободна, но всяко свободней ее.

…Аргус ткнулся носом в бедро, и Анна рассеянно потрепала его за ухо.

В городе ему не обрадуются, но…

— Анна! — этот голос вспугнул стаю бабочек, облюбовавших цветы ипомеи. И бабочки закружились, заплясали, роняя пыльцу с крыльев. — Я уже начала думать, что вы уехали…

На Ольге был вызывающий костюм с короткими, на две ладони ниже колен, брючками и свободной блузой, которую прикрывал льняной жакет.

Круглая шляпка.

Хвост вуалетки.

Шелковый шарф, который слегка расползся.

— Уезжала, — Анна поднялась.

— И защиту поставили? — Ольга ткнула пальцем. Со стороны это гляделось несколько нелепо, будто она пыталась продавить ладонью воздух. — Отличная. На крови? Сосед, да? Это из-за убийства? Из-за него, кажется, все с ума посходили! Мама потребовала поставить и у нас, но дедушки нет, а сосед ваш, представляете, и говорить не захотел. Мама терпеть не может, когда ей отказывают. Становится совершенно невыносима…

Ольга опиралась на длинный тонкий зонт-трость.

Зачем он ей? На небе ни облачка, или очередная мода?

— Вы не против компании? Здесь тоска смертная… у меня дома, если и встают, то не раньше полудня, а я в папу пошла. Вот и маюсь. Заняться нечем, только и остается, что гулять. И прогулки того и гляди запретят. Все боятся. А чего бояться? Я же маг!

— Я тоже, но… гость, Аргус. Гость.

Голем приближался медленно, не сводя с Ольги настороженного взгляда. И Анна ощущала эхо его неодобрения: разве можно вот так просто впускать малознакомых людей?

Пусть и симпатичных.

— Это же… голем? — выдохнула Ольга в совершеннейшем восторге. — Настоящий? И… не простой, да? Уж я-то в этом разбираюсь. Дедушка на големах специализировался, хотя, конечно, когда я подросла, он уже новых не делал. Болел… однако книги сохранились. Мама их хотела сжечь, но папочка не позволил. Тоже ругались. Терпеть не могу, когда они ругаются. Погладить можно?

Аргус остановился в шаге от гостьи и оскалился, но Ольгу клыки не испугали.

— Какой красавец… совершеннейший… дедушка бы оценил. Знаете, он всегда говорил, что тьма или свет живут в человеке, а сила — это так… это то, чем Господь наделил.

Ее ладонь легла на холку зверя, и Аргус прикрыл глаза.

— Хороший… а где вы его купили? Хотя… нет, таких не продают. Это подарок, верно? От вашего соседа? От которого? Мне нравится темненький, он так смешно сердился, когда с мамой говорил. Она ему… а у вас будет чай? Вы скажите где, я сама найду, я привыкла сама… так вот, она сперва Карлушу послала… это наш дворецкий. Его даже не пустили… тогда Олега. Я вам про него рассказывала?

Аргус растянулся на нагретых досках.

А Ольга исчезла на кухне, впрочем, голос ее доносился и оттуда. Странно, что подобное самоуправство, ни в какие рамки не лезущее, совершенно не раздражало Анну.

— …так и ему отказали… и мама сама решила… а я с ней. Она сама ведь сказала держаться рядом. Я и держалась. И ее за ворота не пустили. Так и разговаривал через ворота. Забавный такой. Лохматенький. И злющий, только все равно забавный… вам чаю сделать?

— Сделайте.

— Это смешно так, когда маменька начинает с нормальными людьми общаться. Дед говорил, что избаловал ее. И папочка тоже баловал, пока жив был, — Ольга появилась на пороге с подносом. — Я воду сама нагрела, надеюсь, вы не против? А то мама такого очень не любит. Тоже странная, если у меня сила есть, то почему не пользоваться? Хотя бы чай сделать.

В этом имелся свой резон.

— Так вот, матушка со всеми так разговаривает… наша прислуга ее до дрожи боится, хотя она в жизни никого пальцем не тронула. Но как глянет… у моей Инны просто дар речи пропадает. Я ей уже объяснила, что просто у матушки манера такая, а на самом деле она ничуть не злая.

Ольга подала чашку с чаем и сама устроилась в кресле.

— Хорошо… мама сказала, что они здесь ненадолго. И она из принципа дом выкупит.

— Зачем?

— А вам уже предложили продать? Если предложили, не соглашайтесь. Скоро здесь недвижимость в цене крепко прыгнет.

Она закинула ногу за ногу.

— Только не говорите, что приличные молодые леди не должны вести себя подобным образом!

— Не буду, — Анна улыбнулась.

— Вот и отлично, а то я безумно от этого устаю…

— Мне предложили продать дом, — зачем-то призналась Анна. — Недавно. Но я отказалась.

— И правильно сделали. Многие, я знаю, согласились… зря… здесь через пару лет будет отличный курорт. К маме обращались за, скажем так, содействием и не только финансовым. Мама, конечно, давно уже оставила двор, еще до моего рождения, но знакомых у нее огромное количество…

Бабочки порхали.

Кружились.

Некоторые почти опускались к светлым Ольгиным волосам, одна и вовсе присела, замерла удивительным украшением.

— …мне не хотели ничего рассказывать. Как же, я ведь маленькая, глупенькая… зато с деньгами. И без моего согласия попечители не имеют права тратить суммы свыше десяти тысяч рублей. А десять тысяч, согласитесь, это ерунда… им двести требовалось. Пришлось показывать. Маменька опять злилась, а Олег сказал, что я все равно ничего не пойму. Он иногда бывает просто отвратителен… хотя сам ничего не понимает. В музыке вот понимает, а играет вообще так, что просто… слов нет. Ему бы выступать, но разве матушка позволит? Где это видано, чтобы князь… ему ведь дедушкин титул достанется. Я говорила, нет? Так вот, где это видано, чтобы князь людей развлекал, будто скоморох. А он не скоморох вовсе. И я не дура, верите?

— Верю.

— И вот, по плану побережье планируют отреставрировать. Будет несколько общественных пляжей и закрытый клуб. Центр города слегка расширят, окраины вовсе снесут. Собираются построить такие маленькие домики, чтобы приезжим сдавать, вроде как на англицкий манер. А вот здесь участки приличные. Дома, конечно, часто старые, но ведь всегда перестроить можно, верно? Ваш градоправитель хочет сделать из этой улицы Белую… знаете, как в старину? Чтобы только приличная публика и все такое. Он выкупил две трети участков. Странно, что ваш только сейчас прибрать решил.

— Кажется, приходили какие-то письма…

— И что вы с ними делали?

— Выбрасывала.

— Правильно делали… — Ольга покачала ногой.

Туфли на ней были удивительные, с квадратными, будто обрубленными носами. Невысокий каблук. Широкие пряжки-банты, украшенные крупными золотыми бусинами.

— Что? А… это мода последняя. В кои-то веки что-то интересное… маменьке, к слову, не пришлись. Сказала, что отвратительно грубы. А вам как?

— Любопытно.

— А главное, удобные… так вот, дом не продавайте. Во всяком случае, в ближайший год. Потом земля крепко поднимется в цене и сами думайте, что с ней делать.

— Спасибо, — Анна чуть склонила голову, выражая благодарность. А Ольга, поерзав, тихо спросила:

— А вы мне не покажете?

— Что?

— Оранжерею… ходят слухи… вы не подумайте, что я их собираю… просто… у вас там растут какие-то редкости… и даже молодильное дерево.

— Какое дерево? — вот теперь Анна удивилась.

— Молодильное. Я понимаю, что, конечно, глупость, но кухарка наша рассказывала маменькиной компаньонке… на редкость занудное создание, но с маменькой другая не выжила бы… так вот, что у вас есть это самое молодильное дерево. И если взять лист и обтереться, то морщины исчезнут. А если настойку сделать, но только на ключевой воде и брать ее надо, кажется, в полночь. Или на рассвете? Не помню уже, главное, что в жизни не состаришься…

— Молодильных деревьев у меня нет, — Анна поднялась, дивясь, до чего удивительна и многообразна человеческая фантазия. — Но если вам любопытно…

Ей было любопытно.

И она, солнечное живое дитя, не считала нужным скрывать это любопытство, как и восторг. Ольга кружилась, прикасалась к широким листьям аллоказии, которая отзывалась на это прикосновение. Осторожно склонялась над аморфофиллюсом, слегка краснея, удивляясь формой его. Долго пыталась пересчитать черные бархатистые цветы карралумы. Ее не оставили равнодушной ни желтые крупные цветы ванили, ни совершенно крохотные метелочки соннотравника…

— Знаете, — Ольга уселась на горячий камень, у которого проклюнулось молодое поколение литопсов. — Я такого нигде не видела… и уничтожать это — варварство.

— Зачем это уничтожать?

Ольга наклонилась и потрогала упругое копытце живого камня.

— Просто… оранжерея… вы не подумайте, но… в квартале… будут приняты определенные правила благоустройства. И ваша оранжерея в них не вписывается. Поэтому ее собираются снести.

— Кто? — новость изрядно удивила.

И удивление было неприятным.

— Градоправитель… поймите, я не знаю подробностей. Когда нас приглашали, все выглядело вполне мило… логично… то есть, участки и дома индивидуальны, но должны быть общие правила, чтобы сохранить гармонию.

В которую Анна со своим хозяйством никак не вписывалась.

— Правда, — Ольга тряхнула головой, — это убийство может крепко подпортить планы, но с другой стороны скоро найдут виновного и тогда…

…Анне вновь предложат продать дом.

А она откажется.

Будут ли угрожать? Требовать? Или просто подождут, когда она, Анна, уйдет из жизни? Пара лет, ей оставшихся, это ведь, если подумать, недолго. А там с Королевским обществом и сторговаться можно. Несмотря на поддержку короны, оно все одно нуждается в деньгах.

Содержимое оранжереи перевезут.

А дом… перейдет в другие руки. И вроде бы печалиться нет причин, однако все одно вдруг стало тоскливо, как бывало, когда Анне случалось задумываться о будущем своем.

— Я вас огорчила? — Ольга осторожно коснулась руки. — Извините… однако… знаете, я, конечно, далека от законов… и вообще… но я не уверена, что кто-то имеет право распоряжаться как-то вашим имуществом без вашего на то согласия. И вам бы проконсультироваться…

— Обязательно.

— Я могу порекомендовать вам человека…

— Не стоит.

— Он очень умный и…

— У меня есть к кому обратиться.

В конце концов, есть Никанор и Павел, и… и Анна не собирается вот так просто взять и отдать свой дом. Ни сейчас, ни после смерти.

— Тогда хорошо, — Ольга поднялась и, вытащив круглые часики, цокнула языком. — Надо же… а я у вас задержалась. Прошу прощения за беспокойство, однако… знаете, мне действительно пора. Вы же не будете возражать, если я еще загляну? Я знаю, что порой бываю совершенно бесцеремонна, поэтому, если вдруг надоедаю, то просто скажите… но здесь и вправду тоскливо.

— А ваши подруги? — не удержалась Анна.

— Они не подруги, — Ольга осторожно переступила через семейство молодила, рядом с которым примостился колючий куст гуэрнии. — Так, приятельницы… не то, чтобы с ними скучно, но сейчас… только и разговоров, что про деньги, про некромантов этих… думаете, скоро уедут?

— Думаю, что не уедут.

— Хорошо бы… тогда я познакомлюсь с ним поближе. С темненьким. А вам светлого оставлю. Справедливо?

Анна улыбнулась.

— Что? Я вас вчера видела… вы ему нравитесь. Честно-честно. И вместе смотритесь вполне даже мило…

— Мне уже…

— Бросьте. Не слушайте вы этих дур. У меня дед… он говорил, что не всякий способен совладать с собственной тьмой, но обычно срываются те, кто помоложе. Я знаю ту историю…

Ольга шла по дорожке, ступая осторожно, явно опасаясь наступить на кого-то. И ее сила разливалась, подкармливая хрупкие раковины фаукарий.

— …там… многие виноваты. Это, конечно, не для обсуждения… и я бы молчала, если бы… но… дед как-то обмолвился, что оно давно к тому шло. Что они не должны были закрывать глаза… побоялись лезть в чужую семью… тем более, что не просто… Белов был наставником Его императорского Величества. То есть, тогда еще не Величества, а высочества… он мог бы при наследнике престола отсидеться, но… воевал. И ордена свои заслужил. А ученики часто жалуются на учителей. Нельзя научить работать с тьмой вовсе без боли. Понимаете? И бывает то, что нужно, оно… как бы воспринимается иначе, лишней жестокостью и вообще… я так поняла, что на Белова жаловались. И думаю, что жаловался сын. Их проверяли, только… без результата… что те жалобы… никто не подтвердил. И все решили, будто просто… не поладили. Случается и такое. Белову предлагали передать сына кому, раз уж так вышло, но… потом тот сам сбежал.

— Я не думаю, что мне стоит… лезть в чужую жизнь.

— Может, и не стоит, — пожала плечами Ольга. — Однако… мне бы не хотелось, чтобы те сплетни… вы же все слышали, да? Чтобы это чему-то помешало и вообще… Белов… не нынешний, прошлый… он работал с живой тьмой… это очень опасно. Наверное, тогда он и… — она описала в воздухе полукруг. — Уже два десятка лет есть запрет на работу с живой тьмой. Так что…

Глеб с живой тьмой не работает. И, возможно, и не сойдет с ума. А если и сойдет, то не убьет жену и детей хотя бы потому, что нет у него ни жены, ни детей.

Какая-то совсем неправильная тема.

А у калитки их ждали и явно давно ждали, потому что вид у мужчины был донельзя раздраженным. Он то и дело прикасался к калитке, но убирал руку, чтобы вновь протянуть ее.

— Ой, — Ольга смутилась. — Кажется… я засиделась. Немного.

— Ольга! — мужчина несколько поспешно убрал руки за спину. — Что ты себе позволяешь? Ушла… никому не сказала ни слова! Что мы должны были подумать? Матушка заболела…

— Она всегда болеет, — проворчала Ольга, — особенно, когда ей что-то нужно.

— Это переходит всякие рамки!

Мужчина был… красив.

Пожалуй.

Даже слишком. Той утонченной красотой, которая свойственна древней крови и древней силе. Тонкие черты лица, настолько правильные, что Анна невольно залюбовалась. Правда, тотчас одернула себя: это было, в конце концов, неприлично.

— Прошу прощения, — он словно почувствовал на себе ее взгляд.

Светлые волосы слегка растрепаны, но в том Анне видится хитрый замысел личного куафера. Светлые глаза кажутся выцветшими, как осеннее небо, но это отнюдь не недостаток.

Светлая кожа.

Светлые брови.

И светлая же ясная улыбка.

— Мы не были представлены, но, надеюсь, вы простите мне некоторую вольность? — он прижал руку к сердцу и поклонился. — Олег.

— Анна…

Он и двигался мягко, плавно, завораживая этой плавностью. И силой, что окутывала его фигуру.

— Я слышал от вас от моей сестры. Надеюсь, она не слишком вас утомила? Ольга порой потрясающе бесцеремонна. Ее избаловали до невозможности…

— Можно подумать, его не баловали, — произнесла Ольга очень тихо и вздохнула. — Извините, но я и вправду несколько… задержалась.

— Однако быть может, и к лучшему, — Олег больше не делал попыток прикоснуться к ограде. — Мне давно хотелось познакомиться с вами. Ольга столь живо рассказывала…

Ветер чуть коснулся щеки его и отпрянул, закружил над головой, раскидывая бабочек, которые посмели приблизиться.

Ветер пах сандалом.

И мужчиной. Совершенно посторонним мужчиной, который разглядывал Анну пристально и… это было неприлично.

Неправильно.

— Не смотрите ему в глаза, — посоветовала Ольга. — И скоро привыкнете. Это только поначалу оглушает, а потом… ничего. Такое вот наследство. Досталось.

— Ольга, нам пора.

— Конечно, — она тронула калитку. — Выйти получится? Спасибо. И… быть может, вы к нам заглянете? На чай?

— Вечером, — поддержал Олег. — Думаю, матушке будет любопытно встретиться с вами…

— Ага… она любит встречаться с теми, кто мне интересен. И напрочь этот интерес отбивать. У них ко мне… но вы приходите. Думаю, вами она подавится.

Анна сомневалась, но почему-то кивнула.