Глава 26

…утром мальчишки подрались.

Глеб не знал, что именно стало причиной. Мрачность Калевого, который после вчерашнего вечера, проведенного на кухне, держался подчеркнуто отстраненно, зато потребовал к оладьям нож и кленовый сироп.

Язвительность Ильи.

Тихое шипение Миклоша, смолкавшее, стоило в поле зрения появиться Глебу.

Он и сам спал плохо, а потому был раздражен и, стоило признаться, не внимателен. И пропустил слова, после которых Богдан и Илья покатились по грязному полу.

…зазвенели тарелки.

И банка с сиропом оказалась на полу, добавляя грязи. Кто-то охнул, кто-то свистнул. Арвис поспешно забрался на подоконник, в который впился отросшими когтями. Два горшка с геранью — сдается, появились они лишь вчера, при этом полетели на пол.

— Хватит! — рявкнул Глеб.

Не услышали.

А в руке Ильи появился нож, который…

…он успел раньше. Клинок был слишком короток, а Илья — неумел, и нож, пробив куртку, лишь полоснул по ребрам, заставив Богдана лишь крепче стиснуть руки на горле врага.

— Хватит! — Глеб перехватил руку с ножом, стиснул и, кажется, захрустела кость. Но Илья не разжал пальцы, оскалился лишь и зарычал.

Глухо так…

…ведро воды окатило прежде всего Глеба, а уж потом потекло по лицу Богдана, смывая маску ярости. И Илья отряхнулся, вдруг обмяк и вздохнул:

— Переборщил, да? — он сполз с противника, и Глеб отпустил его.

Звякнул нож.

Завозился Калевой, пытаясь встать.

Никто не плакал, кроме разве что Шурочки, который забился в угол и оттуда следил за остальными. Из круглых синих глаз катились слезы, но при этом Шурочка продолжал жевать блинчик, время от времени опуская руку, чтобы макнуть в лужу кленового сиропа.

— Вижу, вам и вправду помощь не лишней будет.

Этот парень был высок.

Широкоплеч.

Лыс. И голову его сложным узором покрывали шрамы. Они начинались над левой бровью, поднимались выше, на темя, где разбегались в стороны. Правое ухо почти отсутствовало, левое было характерно смято.

Борец, стало быть.

За спиной его печальной тенью маячил Земляной. Что характерно, с тазом в руках. С пустым тазом.

— Встали, — сказал гость вроде и негромко, но Шурочка икнул, сунул за щеку остатки блина и вскочил. Поднялся Богдан, трясясь всем телом. Вытянулся в струнку Илья…

И Глеб отряхнул холодную воду с волос.

— Стало быть, это вы…

— Стало быть я, — парень протянул руку. Шрамы покрывали и ладонь, а от мизинца остался обрубок в полторы фаланги. — Васин.

— А звать как?

— Васин, — уперто повторил он, но тише добавил. — Христодула… бабка моя, сказывают, очень верующей была.

— Стало быть, Васин.

Разговаривать в мокром костюме, к локтю которого прилип раздавленный блин, а рукав пропитался водой и кленовым сиропом, было несколько неудобно.

— Останетесь?

— Если оставите.

— Справитесь?

Щека, исполосованная шрамами, дернулась, и улыбка вышла столь же кривой, сколь и многообещающей. Шурочка икнул, едва блином не подавившись, а вот Игнат забрался под стол, где и замер, притворяясь, что его здесь вовсе нет. Сашка же уставилась немигающим взглядом, и тьма ее заклубилась, пришла в движение, готовая выплеснуться почти сформированным проклятьем.

— Стоять! — Глеб успел перехватить силу, сдавил, загоняя в хрупкое детское тельце. И Сашка скривилась от боли, но не заплакала.

— Амулетика только дадите какого. Мирка обещался, — на всякий случай уточнил Васин.

— Он вам…

— Брат. Единоутробный. Молодшенький. Вы двое, — Васин ткнул в Миклоша, который не сводил взгляда с Сашки, и в Курца, делавшего вид, что происходящему ныне он отношения не имеет. — Убраться. И следить за порядком. Кто бузить станет, зовите. Найду управу.

Глеб как-то сразу и поверил, что найдет.

— А вы, ваша милость… вам бы того… костюмчик сменить.

Васин поднял блюдо, кинул на него пару оладьев.

— Что стали? Подымайте, или без завтрака остаться решили?

— Я… это? С пола? — Богдан, державшийся за бок, побелел еще сильнее. — Есть не буду.

— Значит, без завтрака. Да тебе и не положено. И тебе тоже. Остальные как хотят. Можете еду по земле валять, стало быть, не голодные…

— Надо целителя…

— Не надо, — Васин поманил пальцем Богдана, и тот шагнул, пусть боком, нерешительно. — Тут царапина… покажи… агась… так, покрыло чутка… вы идите, ваша милость. Я тож кой-чего умею…

…встретились они получасом позже.

Кленовый сироп, пропитав рукав, въелся в кожу, и соскребать его пришлось мочалом. Глеб и сейчас-то не был уверен, что отмылся полностью.

Хорош он будет, однако…

А с Анной поговорить следует, тем паче билеты заказаны, а поезд отправляется ночью. И конечно, можно было бы поехать одному, но что-то подсказывало: разговор предстоит непростой.

И не факт, что его допустят к чужим семейным тайнам.

— Можно? — лысая голова показалась в дверном проеме. — Как вы, ваша милость? Не порезали?

— Не порезали. А вы как?

— Царапину затянул. Кость треснула, повязку наложил, силы добавил, но болеть пару дней будет. Оно и полезно. В другой раз думать будет. Хотя и недолго.

— Надо было давно этот нож отобрать, — чувство вины было знакомым, привычным, но оттого не менее муторным.

— Надо, — согласился Васин. — Да только вы ножичек отнимете, а они заточечку сделают. Или еще чего издумают. Дети же. На придумки гораздые.

Он медленно втиснулся в дверной проем. И плечи поникли, и сам Васин съежился, точно желая казаться меньше, но все одно лысая макушка почти касалась люстры.

— Присаживайся, — Глеб указал на кресло. — Что… сейчас?

— Убираются. Кто хотел, тот поел. Кто нет… к обеду, чай, не помрет.

— С детьми раньше работали?

Васин поскреб макушку. А череп-то неровный, с одной стороны будто примят, с другой — буграми пошел. И смотреть на это неприятно.

— Так… в приюте годик был… сперва в истопниках ходил, после-то и в помощники взяли.

— Ушли?

— Новая хозяйка объявилась. Ей на мою рожу смотреть невместно было вот и… еще в последние года два с новобранцами нянькался, так разница, ваша милость, невеликая.

Что ж, формально можно сказать, опыт имелся. Вид… тоже скорее соответствовал. И Глеб вытащил коробку.

— Простая защита, — он выложил круглую бляху из лунного серебра, покрытого тонким слоем позолоты. — Выдержит прорыв до третьего уровня. Выше пока быть не должно, хотя…

Пара колец с поглотителями.

— Если не по размеру будут, подгоним.

— А… — Васин поскреб шею. — На шнурочек можно?

— Можно и на шнурочек, главное, чтобы с кожей контакт был.

Тот кивнул и все же присел на краешек кресла. От Васина пахло дымом и казармой, причем запах был застарелым, въевшимся, что называется, в шкуру.

— Так… — он неловко поерзал и, сам своему счастью не веря, поинтересовался. — Оставляете?

— Так останетесь? — Глеб разглядывал две цепочки, прикидывая, которая из них будет достаточно длинной, чтобы охватить запястье Васина.

— А то… меня ж того… поперли… опять на Миркину шею. Вы не подумайте. Я деток люблю. Я всех наших растил, только ж… остались мы с Миркой.

— Остальные?

Не то, чтобы перипетии чужой жизни так уж интересовали Глеба, скорее самому Васину хотелось выговориться.

— Кто еще в маленстве… мамашка у нас того… рожать рожала, ветерок подует, она уже брюхата. От кого… хрен ее знает. У нас на веске ее не любили. Бабы били пару раз. Дерьмом вороты мазали. Мирка говорил, что и у вас.

— И у нас.

— Караулы надо поставить. Толку чуть, да все занятие. Они у вас от безделья бесятся. Дети же ж… трое или четверо… уже не помню, но кто мертвым родился, кто в первый год отошел. Баська кривенький был, вечно по зиме застужался. Я ж тогда с силой не больно, уж после, на границе, наловчился чего, а тогда и знать не знал, что магичить могу.

…силы в нем было полторы капли. И вряд ли Васин был способен на что-то серьезное.

— …вот и не сумел. Тасика свиньи затоптали. Моя вина, не доглядел. Когда бабка живая была, то еще перебивались. А там совсем тошно стало, вот и пошел в батраки… а Тасик любопытный был, вечно лез, куда ни попадя.

Он рассказывал о своей жизни просто, не таясь.

— Калимка под весну от голода… я ей кашу толок с корой, у ней живот поднялся. Ходил, просил… только кто ж даст? У всех свои… потом еще Ефимка была, так седьмой годок пошел, когда в речку свалилась. Мирка со мной батрачил. Мы ж, почитай, погодки. Он толковый. Читать сам выучился. Писать тоже. К батюшке нашему бегал. Мамка ругалась, батюшка-то ей не раз пенялся, что, дескать, живет не по-божески. Но ей чего? Бражки выгонит и в загулы… я Мирке говорил, чтоб батюшки держался. При церкви, небось, всегда местечко сыщется. Так нет же ж… потом уж я в артельные пошел. Думал, годок отработаю, появятся деньжата, так хатку какую попроще попрошу, заберу молодших.

— Не вышло?

Васин покачал тяжелой головой.

— Погорели… мы с Миркой остались. Он мне тогда и отписался. Нализалась, шалавища, и забыла про печку. А там… Мирка уже прибег, когда крыша посела. Все, кто был…

Стиснулись кулаки, и Васин отряхнулся.

— Да то дело давнее… потом уж Мирка придумал в пластуны идти. То есть, сперва в армию, а там и на границы. Платили хорошо. И служилось добре. Когда б дураком не был бы, я б…

Васин взглянул искоса.

— Да чего уж теперь… и то хорошо, что без каторги. Мирка нашел, как договориться… деньги-то все, что скопил, ушли. И мои. И его. Зато вот… он за мною ушел. Устроился хоть в полицию. А мне с этакою рожей куда? В армии-то неплохо… и кормили, и одежу давали, и призовые… эх… — он махнул рукой, расстраиваясь вновь собственной своей глупости, из-за которой пришлось расстаться со столь замечательным местом, как армия.

— Где? — Глеб коснулся своего лица.

— Так… кужинцы подрали. Напоролся на целое кубло, одних пожег, другие-то постарались. Пока наши подошли, прям в лохмотья. Потом наш полковой целитель дюже матюкался.

Кужинцы или тряпичники — мелкие твари, заводившиеся на месте свежих погостов. Юркие. Наглые. И плотоядные. При том, что зубы их острые оставляли болезненные раны, которые часто воспалялись, а внешнему воздействию поддавались плохо.

— Вы не думайте, — спокойно и серьезно произнес Васин, потянув за шнурок, на котором уже висел крест и простенький, скрученный из пары ниток, амулет. Силы в нем не было, но такие делают девицы, чтобы сберечь суженого. — Я детишек не обижу.

— А из трактира из-за чего ушел?

— Выгнали, — Васин стиснул потрепанные веревки. — Там один… из постоянных… Ульянку задирал. Разносчицу. Она ж совсем одна. Сиротка… этот и взялся вязаться. За руки хватал. Лапать полез. Я его и того… выдворил. Он кричать. Нехорошо получилось. Может… у вас еще местечко будет? Ульянка — девка справная, тихая, работящая.

— Подружка?

Васин криво усмехнулся.

— Вы на рожу мою гляньте, какие у меня подружки? И гулящая не всякая пустит. Только я… с гулящими брезгую. А Ульянке и пятнадцати нет. Испоганят девку.

Он аккуратно развязал шнурок.

Нанизал перстни.

И добавил:

— Если чего, я ей из своих могу платить. Мирек говорил, что вы туточки не жадные и…

— Плати, — согласился Глеб.

Лишние руки пригодятся. Дом, если из него школу делать, всяко отмыть придется. А с остальным… разберутся.

Васин расплылся в улыбке, которая ввиду отсутствия пары зубов отличалась некоторой жутковатостью.

— Спасибо.

Пожалуйста.

Если этак и дальше пойдет, то вскоре в доме соберутся все сирые да убогие… во главе с самим Глебом. Почему-то от этого стало весело.

…ехать в Петергоф Анне, говоря по правде, не хотелось. И она даже рассердилась на вольность — даже билеты заказали, ее не спросясь, но тут же велела себе успокоиться.

Ее же дело.

Глеб и вовсе не обязан о ней заботиться. Искать… и странно, что отыскал. И выходит, что матушка жива, что… она расскажет?

Виниться станет?

Или отрицать?

Или…

— Успокойтесь, — Глеб гладил плющ, и по листьям того разбегались волны краденой силы, уходили в тонкие пока ветки. К осени плющ вовсе разрастется, вцепится тонкими корешками в каменную плоть стены, его и не выведешь. — Нет смысла гадать о том, что еще не случилось.

— А в чем есть смысл? — несколько резковато спросила Анна.

— Понятия не имею. Наверное, ни в чем. Если вы не хотите… если вам неприятно. Или тяжело. Я отправлюсь один.

— Нет.

Он не стал спорить, убеждая, что справится, что Анне вовсе не следует беспокоиться, а надо сосредоточиться на деле. Он лишь склонил голову, признавая ее право.

— Мы… надолго?

— День. Может, два.

День или два, стало быть, вещей много брать не след. Стоит еще в гардеробной старый ее саквояж из желтой кожи. Сменная пара белья. Чулки. Обувь. Платье, которое подходило бы для встречи с монахиней… и все равно не подойдет.

Матушка не признавала иного одеяния, нежели полностью закрытые наряды.

— Во сколько поезд?

— В одиннадцать вечера.

Анна кивнула. Успеет. Если чего и забудет, то лавок в Петергофе довольно. С другой стороны она все одно собиралась посыльного отправлять. Сбор для Мирвальского готов, как и заказ Южнина. С полдюжины черенков, которые почти укоренились и перевозка им не повредит. Плюща снять еще можно и…

— Вы задумались?

— С багажом поможете? — вопрос был почти неприличным, но Глеб улыбнулся.

— Если позволите.

Анна махнула рукой. Позволит. Вот только… ей и собраться, и еще на чай успеть, раз уж обещалась. А идти хотелось все меньше. Как-то прежде, когда она лишь поселилась, ее часто приглашали на чай, большей частью из живого любопытства, вполне естественного и необидного. Но визиты утомляли.

Она не умела говорить о модах.

И дворцовых сплетен не знала.

У нее не было титула или хотя бы состоятельного супруга, которого можно было бы испросить о малой услуге, в ответ оказавши такую же. Ни сыновей, ни дочерей на выданье. Ничего вовсе, что представляло бы интерес для нормальных людей.

И тонкий ручеек приглашений иссяк.

Теперь, выходит, вновь…

— Вас… вам, к слову, не предлагали дом продать? — поинтересовалась Анна, поднимаясь. Аргус поднялся за ней. Он предпочитал держаться рядом, прижимаясь к ноге, и в том виделась опора.

— Было что-то такое… пара писем.

— И вы их?

— Отправил в камин, — Глеб предложил руку и поинтересовался: — Что нужно делать?

Составлять в коробку горшки с черенками. К розам его Анна не допустила, а вот огнецветы темную силу любят. И просили прошлым разом привезти их побольше.

Глеб брал горшочки осторожно, двумя пальцами, будто опасаясь раздавить их. Бережно распутывал переплевшиеся плети — огнецвет явно перестоял, и в том была вина Анны, у которой вдруг нашлись иные дела — и опускал в коробку.

Брал следующий…

Анна проверила бирки на горшках: не хватало еще перепутать сорта. Подумалось, что, если начеренковать и винограда, погрузив черенки в стазис, то доберутся они вполне жизнеспособными.

…пара луковиц.

Корневища. Коробок становилось больше, но Глеб не думал возмущаться, напротив, он казался спокойным, умиротворенным даже. И улыбался, а чему — не понятно…

— Знаете, — он осторожно уложил колючую плеть поверх других. — Моя матушка тоже одно время сад держала…

И тут же нахмурился.

— И что с ним… случилось?

— Ничего. Стало не до того, вот и зарос…

…в том саду все было иначе.

Дорожки. Желтый песок, который еженедельно выравнивали особыми граблями, досыпая, ежели где слой прохудится. Стриженая трава. Стриженые кусты. Им придавали разные формы, некоторые вытягивали арками, иные превращали в зеленую стену.

Розы.

И каменные цветочницы.

Порядок. Раз и навсегда установленный, нерушимый. После он держался долго, куда дольше, нежели дом. Трава медленно пробивалась сквозь песок, а на газонах появлялись желтые солнца одуванчиков. Кусты постепенно теряли искусственную свою форму, превращаясь в некое подобие чудовищ.

В этом саду не было места птицам.

А тишина стояла тяжелая, напряженная. И даже в центре исчезающего лабиринта Глеб не чувствовал себя защищенным.

Здесь же…

Иначе.

— К слову… — Анна укрыла тонким полотном очередной кусок чего-то колючего и явно живого. — Вы не составите мне компанию? Меня… пригласили на чай. Неожиданно. А идти как-то… и отказаться не вышло. Я давно не бывало в обществе.

Она слегка прикусила губу.

И выражение лица стало рассеянным, будто Анна забыла, для чего вообще взяла руки эти, ужасающего вида ножницы.

— Сегодня?

Она кивнула.

— Во сколько?

Анна встрепенулась и, достав часы, сказала:

— К пяти.

Изящные, украшенные камнями стрелки, замерли на половине пятого.

— По-моему, — Глеб стряхнул с брюк землю. — Нам стоит переодеться.