Глава 28

…эту женщину и вправду было сложно забыть, пусть и единственная встреча их состоялась, когда самому Глебу едва исполнилось шестнадцать.

Он почти решился на побег.

Он…

Ждал.

Чего? Как знать. Он раз за разом находил поводы, чтобы задержаться еще на день. Ведь день — это немного…

…гости.

Старый друг отца, которому отказать от дома совершенно невозможно, и его дочь.

Тот вечер был по-своему хорош. Глебу даже показалось, что он ненадолго вернулся в прошлое, в котором и остались все тихие семейные вечера.

Ужин.

Разговоры ни о чем.

Шутки и смех.

Драгоценности на шее матушки. Сестры, которые спешили показать себя перед гостьей. А она, невероятно привлекательная, мила и дружелюбна. Она слушает детские рассказы и улыбается. И что-то говорит сама… и…

— Хочешь, — шепотом поинтересовалась тварь. — Мы убьем ее муженька? Редкостное ничтожество. А ее оставим здесь? Я готов отдать тебе право первой ночи, но потом…

— Нет.

— Смотри. Думаешь, ей и вправду так уж интересны эти бабские благоглупости? Она всего-навсего проявляет вежливость. Маска, — холодные пальцы отца коснулись шеи. — Все они носят маски. Разве не хочется содрать ее? Посмотреть, какова она на самом деле? Заставить кричать… по-настоящему кричать…

Княжна — тогда еще княжна, вряд ли она была сильно старше сестер, но при том разительно отличалась от них, а чем, Глеб так и не понял — рассмеялась, и веер в ее руках затанцевал.

Бледных щек коснулся румянец.

— Та еще сука… вывернулась, нашла себе муженька… идиот. Кому нужна порченая девка? Надеется, она оценит его благородство, только зря. Такие твари только и способны ценить, что силу…

— Тебе виднее.

Боль пронзила сердце.

— Не зарывайся, щенок.

— Если они пропадут…

— Кое-кто вздохнет с немалым облегчением. Я знаю, кого можно трогать, поверь…

До утра Глеб маялся бессонницей, что, впрочем, было вполне себе обычно. Он разрывался между желанием рассказать и пониманием, что ему просто-напросто не поверят.

Как и в прошлый раз.

В позапрошлый.

Всякий раз это стоило боли. И больно было не только Глебу.

Именно тогда он решился. Он покинул дом спустя сутки, чтобы убраться к границе, надеясь лишь, что успеет, что тварь будет слишком занята гостями, чтобы преследовать наглого мальчишку. Повезло. Успел.

— Вы изменились, — тихо сказала Евгения.

— А вы — ничуть.

— Льстите…

— Вам сложно польстить.

Ее смех мягок, а пальцы касаются щеки.

— Вы рано поседели… я слышала, что произошло. И мне жаль. Мне действительно жаль. Вам вряд ли приятна эта тема, но… ваш отец уже тогда изрядно меня напугал.

— Это он умел.

— Если бы я знала, я бы… я говорила папе, что с ним что-то не то, определенно, не то, но… меня не послушали.

— Знакомо.

Тень печали на совершенном лице. И легчайший вздох.

— Простите, если разбудила в вас неприятные воспоминания.

Неприятные воспоминания имели обыкновение просыпаться сами. Но Глеб промолчал.

— Что вы здесь делаете? — графиня позволила проводить себя к креслу. — Признаюсь, удивлена… или вас тоже пригласили поучаствовать в этом маленьком деле?

— Простите?

— Значит, нет… хотя… конечно, мне следовало бы догадаться, — ей безумно шла улыбка. — Это вы тот несносный некромант, чье присутствие рискует разрушить весь план.

— Какой план?

— Деньги. Дело исключительно в них. Как ни печально это осознавать, но времена, когда людям благородным не пристало было думать о подобной низости, ушли. И теперь даже в высшем свете все так или иначе сводится к деньгам. Из этого города выйдет вполне приличный курорт, — Евгения поглаживала одной рукой другую. Пальцы ее были тонкими и длинными, ногти — аккуратными, и Глеб не мог сказать с уверенностью, сияли ли они благодаря лаку, либо же сами по себе. — Население Империи растет. Богатеет. Что, наверное, хорошо, потому как я еще помню те времена, когда только и разговоров было, что об очередном голодном бунте… хоть с чем-то он справился.

Евгения умела держаться так, что хотелось смотреть, любоваться ею, безусловно, совершенной, достойной стать произведением искусства.

Но почему в коридоре не было ее портрета?

Или еще не время?

Или неудачный брак закрыл ей путь ко дворцу, а старый Ильичевский так и не простил дочь, неуместной любовью испортившую планы?

— Чем более состоятельны люди, тем больше они хотят тратить, в том числе и на отдых. Хороший отдых в хорошем месте. Конечно, коронные курорты им будут не по карману, но если предложить нечто похожее… внешне. Вы ведь знаете, что мещанам не дано разобраться в некоторых нюансах, но в целом… проект перспективен. И вложений многих не требует. Я приобрела этот особняк… еще не знаю, останусь здесь или вернусь в родовое имение, однако через пару лет земля изрядно вырастет в стоимости. Вам стоит поговорить с градоправителем.

— Всенепременно.

— Полагаю, он предложит вам неплохие отступные за вашу школу. Соглашайтесь.

— Почему?

Евгения пожала плечами и жест этот получился чересчур уж человеческим, почти разрушившим ее великолепие.

— Потому, что вам нет разницы, где обустраиваться. Отправьтесь в соседний город.

— А вы?

— Там порт. И пара рыбных заводов, которые вряд ли согласятся снести ради будущего курорта. Представляете, какая там вонь стоит?

Глеб представлял. И стало быть, отдыху вонь помешает, а вот учебе будущих темных — ничуть. И конечно, в этом есть толика здравого смысла, но… стало обидно.

По-детски так обидно.

Иррационально.

— Не стоит, — Евгения покачала головой. — Вы сами понимаете, что я права. Да и… слишком многие люди заинтересованы в этом деле. Более того, для некоторых, кому свойственно чрезмерно увлекаться, это вопрос выживания.

— Я учту.

Стоит предупредить Мирослава, который определенно впадет в немилость, связавшись с ними. И Земляного, чтобы вел себя аккуратней.

— Хорошо. Хотя… я знаю, что темные порой отвратительно упрямы. Папа говорил, что это черта характера, свойство силы, но как понимаю, не только темной, — Евгения указала на второе кресло. — Присаживайтесь. Ваша спутница тоже проявила просто-таки раздражающее упорство. Ей не единожды предлагали продать дом. Убедите согласиться. Цена весьма неплоха. Не поймите превратно, но именно на этой улице не хотелось бы видеть посторонних.

— Она прожила здесь не один год.

— И что с того? — изящно приподнятая бровь, выражение легкого недоумения, которое скорее маска и часть великосветской игры. — Вы же понимаете, о чем я. На Белой улице мещанину делать нечего, и не важно, сколько у него денег. Я уже рекомендовала это место некоторым… людям, и мне бы не хотелось их разочаровать.

Может, попросить у Земляного еще голема? Есть у него в запасе тварь-другая. И защиту обновить, потому что угроз не прозвучало, но Глеб понял.

Действительно понял.

И склонил голову.

— А еще мне не нравится Ольгина увлеченность этой женщиной. Может, вы обратите на девочку внимание?

— Для чего?

Эта белая совершенная комната вдруг показалась ему грязной. Белой, но все равно грязной.

А главное, что все-то ему в этой игре знакомо. Жесты. Маски, сменяющие друг на друга. Полутона речи, благодаря которым Евгения играет со смыслами.

Нет, не зря Глеб покинул Петергоф, хотя и предлагал Николай остаться. Весьма настойчиво предлагал. И место обещал при дворе с немалой перспективой, да только тошно там.

Тесно.

— Меня давно уже не огорчает ее выбор знакомств. Понимаю, что это все юношеский максимализм. Ей хочется доказать, что она самостоятельна. Да и супруг мой, пусть был хорошим человеком, но баловал ее безмерно. Ольга склонна к эпатажу, а порой совершенно неуправляема… мне бы не хотелось, чтобы она оказалась под чьим-то дурным влиянием.

— Возможно, вам стоит больше доверять дочери.

Евгения улыбнулась, этак, с оттенком снисходительности, всем видом показывая, что она, конечно, доверяет, но… не настолько же, чтобы позволить несмышленой девочке обзаводиться ненужными знакомыми.

Впрочем, она помнила правила.

И улыбка изменилась.

А в глазах блеснул лед. Но княгина произнесла:

— Впрочем, что это мы все о делах и о делах… расскажите лучше, кто сделал это прелестное чудовище? В нынешних обстоятельствах я бы не отказалась приобрести нечто подобное…

…чудовище держалось подле Анны, и одно это обстоятельство действовало на Глеба успокаивающе.

— Боюсь, он существует в единственном экземпляре.

— И создать второго…

— Это не ко мне…

— Тогда, тот юноша со скверным характером? Вы не можете быть так жестоки…

…мягкий этот голос обволакивал, он тревожил тьму, и та, оживая, нашептывала, что, если бы тогда, раньше, Глеб не струсил, ему не пришлось бы выслушивать все это.

И что еще не поздно.

Шея у княгини тонкая, белая… такую двумя пальцами переломить можно. И если Глеб рискнет, то ему станет хорошо.

Он получит удовольствие.

Редкое удовольствие от чужого страха.

— Боюсь, — ему с трудом удалось заткнуть тьму, — это не в моих силах, но я…

…вечер был… тяжелым.

Чай.

И разговор, который тянулся и тянулся, но как-то мимо Анны. О ней будто бы забыли, и нельзя сказать, чтобы специально, просто…

Евгения царствовала.

И за столом в том числе. Она была мила. Очаровательна. Весела.

Утомительна.

Она была и только она. Рядом с нею не оставалось места собственным детям, что уж говорить об Анне. И ей лишь хотелось, чтобы эта пытка закончилась.

Когда-нибудь.

И она, опустив руку под стол, — вряд ли стоило надеяться, что это осталось незамеченным — пересчитывала чешуйки на морде Аргуса. А тот тыкался влажноватым носом в ладонь и норовил поймать пальцы.

— А ваши родители…

— Простите? — Анна отвлеклась от собственных мыслей и, вытащив руку из пасти голема, осторожно вытерла ее о платье. — Задумалась.

— Над чем-то важным?

— Безусловно, — у нее хватило сил ответить улыбкой на улыбку. — Для каждого человека, полагаю, его мысли важны и интересны.

Она устала быть вежливой, еще в той, прошлой жизни, когда имя Лазовицких было известно немногим. Когда их приглашали в свет, оказывая услугу в ответ на помощь Никанора. И выправив приглашение, забывали.

В свете хватает чужаков.

Анна помнила и это вежливое равнодушие. И любопытство, за которым ей виделось желание посмеяться. Собственный страх, сменившийся вскоре глубокой усталостью. Каждый новый выход превращался в пытку.

…потерпи. Скоро они сами будут искать встреч и знакомств.

Никанор оказался прав.

Но легче Анне не стало.

— Что ж… рада, если так, — Евгения умела смотреть тем особым взглядом, который сполна давал ощутить собственную никчемность. — Мы беседовали о родителях. О склонности детей перенимать их таланты. Или не перенимать. Вот Ольга пошла в отца, она маг жизни. А вы?

— Тоже в отца.

Вопрос только, в какого, но матушка магом не была.

— И кем он был?

— Целителем.

— А ваша матушка?

— Монахиней. Была. И осталась. Она жива…

И завтра, быть может, Анна встретится с ней и спросит, в чем же провинилась так, что матушка наградила ее проклятьем.

Что ей ответят?

Аргус ткнулся лбом в колени, то ли отвлекая, то ли выпрашивая ласку.

— Рада за нее. Слышала, вы ведете весьма уединенный образ жизни. Может быть тоже… собираетесь принять постриг?

Почему-то в вопросе Анне почудилась издевка.

— Нет. К сожалению, моя вера не настолько сильна.

— Меня всегда удивляли женщины, отказывающиеся от мирского. Какая сила воли должна быть. Какая самоотверженность…

…вот только ветер, скользнувший на плечи бесплотною шалью, шепнул, что не стоит доверять. Ему, ветру, не по нраву был этот дом, потяжелевший, закованный в позолоту и мрамор. Он утомился от показного совершенства хозяйки и желал выбраться.

И Анна всецело разделяла это желание.

И потому, оказавшись вне дома, она не сдержала вздоха облегчения. А Глеб спросил:

— Устали?

— Немного.

Нога заныла, и спина отозвалась, предупреждая, что не стоит ждать спокойной ночи. Впрочем, ночь в поезде и без того спокойной не будет.

— Погодите, — она оперлась на руку Глеба, а голем нырнул под другую, подставил горбатую спину. — Я уже… и забыла, какие они.

— Они?

— Высший свет… знаете, поразительное умение показать человеку его место… раньше… было сложнее, что ли? Помнится, когда нас впервые пригласили на бал, я… я ждала волшебства. Ведь это же бал. И пусть я уже не юная барышня, но все равно… цветы, музыка, блистательные кавалеры… конечно, замужним женщинам не положено мечтать о блистательных кавалерах…

— Кто сказал?

— Общественная мораль, — Анна вдруг поняла, что дышится легко. И ветер, сорвав горсть белых лепестков, закружил, завьюжил, отвлекая. Ему, засидевшемуся в камне, теперь хотелось играть.

— Общественная мораль — весьма сомнительный ориентир.

— Я тогда этого не знала… была разочарована.

— Моралью?

— Скорее обществом. Знаете, как-то сложно блистать, когда тебя не замечают. Никанор тогда очень потратился. Платье, костюм… взял на прокат драгоценности. После у меня появились свои.

— Изумруды?

— И они тоже, — вопрос не показался бестактным. — У Никанора… сложный характер. С клиентами приходилось быть вежливым, хотя порой его раздражали и их манеры, и глупость… он как-то сказал, что сделал на чужой глупости состояние, но она все равно не перестала злить его. Дома он срывался. Мог наговорить гадостей. Бывал резок. Язвителен. Когда… еще раньше, когда денег не было… он не умел просить прощения. Замолкал. Отстранялся. И это было тяжело. Потом стал покупать. Сперва цветы и конфеты, затем драгоценности. Почему-то он считал, что чем дороже подарок, тем… искренней, что ли, извинение. Поэтому драгоценностей у меня много. Он до сих пор продолжает их присылать.

— А его… нынешняя супруга?

— Она очень умная женщина. Не чета мне.

— Вы знакомы?

Глеб шел медленно, а с другой стороны к ноге Анны прижимался Аргус, который то и дело отряхивался. Ему тоже не понравилось в гостях.

— Когда-то Никанор счел нужным представить нас друг другу. Потом мы переписывались. Иногда она спрашивала у меня совета. Вам это кажется странным?

— Скажем так, не совсем обычным.

— Нам нечего делить. Наш брак с Никанором умер задолго до развода, но он хороший человек, и мне хотелось, чтобы он был счастлив. Почему бы и нет?

Сумерки приближались.

Они наступали с востока, прохладой, комариным звоном, который заставил поспешить, потому что защитным амулетом Анна не обеспокоилась.

— Действительно, — эхом отозвался Глеб и тотчас встрепенулся, встряхнулся, став неуловимо похожим на Аргуса. — Анна… возможно, вам стоит обратиться к бывшему мужу. Здесь затевается что-то сложное, завязанное на земле и деньгах, поэтому вам не помешает поддержка. Я могу многое, но… вынужден признать, что подобные игры… как бы это выразиться, слишком сложны для меня.

— Дома выкупают? Ольга сказала.

— Меня попросили… уговорить вас.

— И вы?

— Буду уговаривать. Остаться, — Глеб остановился у ворот. Он смотрел в глаза и от этого было неловко, а еще немного странно. — Я устал переезжать. И не только я. Как-то получается, что для нас нигде нет места. Может, потому что мы нигде не пытались это место удержать. Но подозреваю, в ближайшее время начнется война. Из тех, приличных, которые могут стоить изрядных нервов. И быть может, пока она идет…

— Я не уеду.

— В Петергофе у меня есть дом.

— У меня тоже и не один.

— Тогда…

— Нет, — Анна покачала головой. — Выжить пытаются не только вас. А я… я тоже устала быть слабой. Да и с оранжереей вы не сладите.

И это было веской причиной.

Глеб вдруг коснулся ее губ. И руку убрал.

— Простите.

Она простила бы. Если бы было за что.

— Нам… наверное, пора собираться?

— Наверное, пора, — легко согласился он. Но уходить не спешил. И Анна не отступила. Так и стояли, разглядывая друг друга.

Все-таки, она немного дура.

Или просто женщина?