Глава 29

Петергоф встречал дымами.

Они стлались над рекой, укрывая и воду, и сероватые, невзрачные с виду прибрежные особнячки, жить в которых было сущим мучением, и мосты. Дымы расползались грязною шалью, и в них тонули звуки, что протяжные голоса речных пароходиков, что заводские гудки, что людской гомон.

По утрешнему времени на вокзале было малолюдно.

Пахло железом. И еще, пожалуй, канифолью, но этот, второй, запах был слабым, едва различимым. Часы на выложенной из серого камня башенке, показывали четверть восьмого, время для визита не самое подходящее, и Анна вздохнула.

Город ее подавлял.

Он был слишком огромен, чересчур многолюден и роскошен, и она, оказывается, успела отвыкнуть от всего этого, и теперь растерялась.

— В гостиницу? — Глеб успел и грузчиков отыскать, и отдать им распоряжения, и его кофр, и собственный багаж Анны, и все ее коробки с коробочками ныне аккуратно и с предельной осторожностью выкладывались на тележку.

— У меня дом есть, но… и вправду, лучше в гостиницу.

Анна не помнила, сдавался ли дом в нынешнем сезоне, и пусть по условиям она оставляла за собой право остановиться в нем, но сама мысль о том, чтобы вторгнуться вот так в чужую жизнь, была ей неприятна.

Тем паче, в Петергофе она ненадолго.

Так стоит ли…

В «Короне» ей случалось останавливаться и прежде. Когда-то случилось и жить полгода, пока купленный Никанором особняк обустраивался по его вкусу.

Ничего не изменилось.

Та же красная дорожка с зеленым бордюром. Белый мрамор. Позолота, которой, быть может, и многовато, но весь этот пафос глядится, как ни странно, гармонично.

Апельсиновые деревца в кадках.

Розы.

И лакей, что умеет кланяться не угодливо, но сохраняя достоинство.

Здесь были рады гостям, вне зависимости от вида их, понимая, что оный вид может оказаться обманом. Здесь умели угадывать желания, порой и те, которые неприлично было произносить вслух. И все знали, что, стоит обратиться с просьбой, как ее исполнят. Если, конечно, дорогой гость готов будет расстаться с означенной суммой… впрочем, здесь и эту готовность умели определять.

И к капризам гостей здесь относились с пониманием.

А потому Аргус был удостоен лишь взгляда.

Гости, они бывают разными.

— Рады вновь видеть вас, госпожа Лазовицкая, — седовласый управитель, которого Анна помнила, но удивилась тому, что он запомнил ее, позволил себе улыбнуться. — И вас, ваша милость. Велите подавать завтрак?

Анна получила нумер с видом на канал.

Окна закрыты, оно и верно, потому как от воды еще тянет сыростью и плесенью, и от запаха этого, который имеет обыкновение впитываться, что в дерево, что в ткани, после не избавиться.

Утренний кофий.

Свежайшие булочки с желтым маслом, которое тут перемешивают с лимонным соком и цедрой, добавляя приправы, отчего получается совершенно особенный вкус. Анна нигде больше не ела такого.

Варенье из белой смородины.

Ягоды ее — жемчуга в полупрозрачном меду. И ощущение неги, истома, которая погружает в состояние, весьма близкое ко сну. Ей вновь спокойно и легко, и далекий колокольный звон нисколько не мешает этой полудреме.

Вот только к одиннадцати их ждут, и надо бы собираться. Вновь оживает страх: а ну как услышит Анна что-то такое, что разрушит ее и без того расколотую нелепую жизнь? Избавит ее от остатков иллюзий, чтобы окончательно убедить, что с самого начала жизни она, Анна, была обречена?

Страх отравил последний глоток кофе.

Страх заставил судорожно метаться между теми двумя платьями, которые Анна взяла с собой. Страх оглушил, парализовал, лишил воли…

…и исчез, стоило появиться Глебу.

Ныне он был в черном, и тяжелый траурный цвет этот лишь подчеркивал бледность его кожи.

— Знаете, — сказала Анна. — Мне что-то совсем не хочется никуда идти.

— Как и мне, — Глеб протянул руку.

Белые перчатки.

А у самой Анны — серые, в тон платью, которое гляделось бы бедно, если бы не ткань. Тончайшая шерсть — а в Петергофе и весной было довольно прохладно — была расшита шерстяной же нитью.

Серое на сером.

И узор этот скорее угадывался, нежели был различим. В свое время именно это свойство всецело и очаровало Анну.

— Тогда, быть может…

— Позволим минутной слабости нас одолеть?

Тепло его рук чувствовалось через тонкую ткань.

— Нет, — Анна вздохнула. — Пожалуй, это будет неправильно…

…экипаж ждал.

Конный. И черный лоснящийся жеребчик замотал головой, зафырчал, почуяв опасного зверя. Анна даже понадеялась, что конь заупрямится, и они все же никуда не поедут, но возница шикнул, и жеребчик успокоился.

Ехать было недалеко.

Дымы рассеялись.

День выдался солнечным, что в Петергофе было редкостью немалой. И солнце теперь наполняло чаши дворов, высвечивая серые стены добела. Оно плескалось в окнах и витринах, ложилось лужами света под ноги и копыта.

— Хочу предупредить вас, — Глеб тоже обзавелся тростью, тяжелой, темной, с черненым же набалдашником, — моя сестра… непростая женщина. Возможно, она пожелает побеседовать с вами, однако, помните, что вы ничего ей не должны.

— А вы?

— Не знаю, — он отвернулся. — Который год пытаюсь себя убедить, что все долги я роздал, но…

— Не выходит?

— Увы.

…она изменилась.

Раздобрела.

И тонкое некогда лицо Натальи округлилось. Появились пухлые щеки, наметился второй подбородок, пролегли тончайшие морщинки в уголках глаз.

Впрочем, их Наталья прятала за очками.

Круглыми такими забавного вида очочками, в которых — Глеб был всецело уверен — стояли простые стекла. Но за стеклами было легко прятаться, а прятаться Наталья умела.

— Здравствуй, — она, к счастью, не стала протягивать руку, понимая, что целовать ее Глеб не будет, что нет в нем должного почтения к ее сану, что видит он перед собой не игумению Ольгу, но сестру Наталью.

— Здравствуй, — он коснулся губами пухлой щеки, от которой пахло сдобой. — Рад, что ты ответила. Это Анна… моя сестра Наталья…

— Ольга, — поправила Наталья. — Игумения Ольга. Он все никак не смирится с тем, что я избрала собственный путь.

Она умела казаться мягкой.

Обман.

Все ложь, и темные эти одежды, которые должны были бы знаменовать смирение, но шелка и шерсть в понимании Глеба плохо с таковым соотносились, как и четки из драгоценных камней.

Впрочем, он всегда был предвзят.

— Когда мой брат обратился ко мне с просьбой, то я собиралась ему отказать. Дела мирские не касаются тех, кто предает себя в руки Господа. Однако речь идет не только о спасении тела, сколь понимаю…

Наталья говорила, разглядывая Анну с немалым интересом.

— …но и о спокойствии души, и не только вашей. Порой прегрешения, совершенные в миру, ложатся тяжким бременем…

— Наташа…

Она вздохнула, взглянула с легким укором.

— Вас проводят. Надеюсь, вы не зря сюда ехали.

Глеб тоже на это надеялся.

— Однако ваш зверь…

— Ее не оставит, — жестко произнес Глеб. Не то, чтобы он не доверял сестре, но сама мысль о том, что Анна уйдет куда-то с этою хмурой монахиней, что глядела на Глеба, будто бы он был воплощением зла, была неприятна.

— Что ж… понимаю. Надеюсь лишь, что вы его контролируете.

— Всецело, — уверила Анна.

После ее ухода стало… тихо.

В этой комнате, которая никоим образом не напоминала келью, ибо была просторна и обставлена с немалым вкусом, пахло миррой и ладаном, а еще пирожками.

— Присаживайся, — предложила Наталья, устраиваясь в низком кресле. — Знаешь, даже обидно, что вспомнить обо мне заставила какая-то совершенно посторонняя особа. Или не посторонняя?

— Ты тоже нечасто вспоминаешь о моем существовании. Только когда приходит время выписывать очередной чек.

Наталья не смутилась, она сняла очки, отчего мягкости в чертах лица ее стало меньше, и убрала их в футляр из тисненой кожи.

— Я беру на дела, угодные Богу, — она перекрестилась широко и склонила голову. — В конце концов, эти деньги… я их тоже заслужила.

Ее руки были пухлы.

И лишены украшений, за исключением перстня-печатки. Крест на алом камне.

— Эта женщина… кто она тебе?

— Случайная знакомая, — почти не солгал Глеб.

— Прежде ты не беспокоился о случайных знакомых, — в голосе Натальи прозвучал легкий упрек. — Что изменилось?

— Ничего.

— Надеюсь, ты не собираешься на ней жениться?

Это прозвучало и вовсе… раздраженно? Отчего вдруг ей стала интересна его, Глеба, жизнь?

— Почему же… — ему захотелось подразнить ее, как когда-то в детстве, до того, как все переменилось. В том, мать его, детстве, где все они еще были счастливы.

— Потому что она, во-первых, стара, а во-вторых, проклята. И ты проклят.

— Будь я проклят, я бы знал.

— Ты и знаешь, — Наталья поднялась. Черные текучие ее одежды скрадывали, как и движения ее, так и очертания фигуры. — Ты проклят его кровью. И то, что ты пытаешься держаться, конечно, похвально, но… подумай сам. Не лучше ли было бы уйти? Защитить этот мир от той тьмы, которая таится в твоем сердце?

Она взяла Глеба за руки.

— Я понимаю, что тебе страшно, что люди полагают, будто отказавшись от мира, мы теряем многое, однако это не так.

— Наташ, монастырь — не для меня. У меня есть дело.

— Плодить себе подобных? Слышала, — ее пальцы были влажноватыми, скользкими, точно масляными. — Глеб, это… я, признаться, даже от тебя не ожидала подобного. Ты-то лучше, чем кто бы то ни было понимаешь, чем чреваты игры с тьмой. Она разрушает разум. И не лучше было бы…

— Не лучше, — отрезал Глеб, убирая руки.

Наталья вздохнула.

Смиренно.

— Глеб… я знаю, что ты думаешь, будто делаешь благое дело, но это не так. Тьма опасна, как опасны те, кто несет ее.

— И я?

— И ты.

— И Анна? Раз уж проклята. Свет не может снять проклятье, а вот тьма, которой ты так боишься…

— Это не страх, Глеб. Это разум. Да, свет не способен снять проклятье, но, может, в том и состоит ее испытание? Тот крест, который силой Его дан каждому? И каждому — по силам.

Глеб поморщился. Богословские споры никогда не были сильной его стороной.

— Да и то, — Наталья, волнуясь, начинала тереть руки. Она касалась пальцами ладони, и тотчас спохватывалась, убирала их, однако ненадолго.

Ее движения были суетливы.

— Подумай, если бы не было никого, умеющего беседовать с тьмой, способного овладеть этой силой, разве ж было бы возможно создать сие проклятье? Да, что-то осталось бы, я понимаю… те же стихийные выбросы… и я помню, чему нас учили. Но скажи, разве ты счастлив?

— А ты?

— Да, — быстро ответила Наталья. — Я… я знаю, что никогда не уподоблюсь ему. И мои дети не будут страдать.

— Потому что у тебя не будет детей?

— Именно, — она взмахнула руками, и черные рукава взлетели подобно крыльям. — В мире довольно тех, кому я могу подарить свою любовь, не опасаясь изуродовать ею.

Дверь приоткрылась.

И закрылась.

А Наталья упала на кресло.

— Ты… ты думаешь, что никогда не допустишь, что не станешь таким, как он… что ты помогаешь малым, но меж тем мы оба знаем, что стоит за этой помощью. Ты уже решил, кто возьмет на себя кровь?

Она всегда умела задавать не те вопросы.

— Или надеешься обойтись вовсе без нее? Сколько у тебя учеников?

— Восемь. Девять, — поправил себя Глеб.

— И сколько из них доживет до третьей печати? Ты же не думаешь, что все? А когда учеников станет больше? Сможешь ли ты справиться? Сможешь ли ты увидеть тьму во тьме? Зло во мраке? Или ошибешься и выпустишь в мир чудовище?

В этой комнате с витражными окнами, выходившими во внутренний двор старого монастыря, было тихо. Окна не пропускали и рокот колоколов, и уж тем более шумы улицы.

Поблескивало золотом распятие, напоминая о смерти и муках.

Душе.

— Не знаю, — тихо ответил Глеб. — Раньше ведь как-то справлялись. Ты знаешь, что до войны к темным относились иначе? Что было их больше даже не в разы, в десятки, в сотни раз… и что учили детей. И если верить архивам, то почти все ученики становились мастерами. И да, я думал… я представляю, что нас ждет. И понимаю, почему остальные не желают связываться с нами… но корона заинтересована…

— Мирское миру…

— Я пока в миру.

— Пока, — она осторожно коснулась руки. — Глеб, я не хочу, чтобы тебе было больно. Я знаю, что эту работу ты не оставишь другим, но сам… ты не справишься.

— Хорошо, когда близкие в тебя верят.

— Я верю. Я молюсь за тебя. Но я не хочу видеть, во что ты превратишься. Тьма… она ведь всегда рядом, верно? И как часто он возвращается?

— А к тебе?

— В моем сердце живет Господь.

И для других там места не осталось.

— Ты ведь знаешь, что Елена тоже собралась уйти от мира? — Наталья умела менять тему. — Она мне писала недавно, просила совета.

— Почему?

— Что-то… не заладилось.

Елена присылала открытки, на именины и еще на Рождество, но лишь потому, что было так принято. Изредка к открыткам прилагались письма, обыкновенные, написанные будто бы под диктовку гувернантки. Порой Глебу казалось, что у нее есть целая коробка с этими заготовленными загодя письмами, которые Елена отправляет, когда приходит время.

…как ты живешь?

…надеюсь, ты здоров. Молюсь за тебя. Я и супруг милостью Божьей тоже здоровы и пребываем в благоденствии, чего и тебе желаем.

Выходит, не было благоденствия.

— Ее муж пару месяцев, как умер, — Наталья подошла к столу, на котором возвышались бумажные горы. Она что-то искала, перекладывая листы с одной горы в другую и обратно. — Она тебе не писала?

— Нет.

— Она тебя боится.

— Меня?!

Вот уж кому не стоило бояться.

— Тебе она представлялась малышкой, но Елена была достаточно взрослой. Она многое видела.

…и в тот день уцелела не иначе, как чудом.

— И я понимаю, что ты хотел для нее счастливой жизни, что ты старался. И возможно, мне стоило бы подумать о ней, а не только о себе, но меж нами никогда не было особой близости, да и сомневалась я, что мое общество — это то, что ей нужно.

Письмо она нашла, отряхнула от прилипших песчинок и протянула Глебу.

Знакомый почерк.

Буквы бисерные, с завитушками, сами по себе украшение. И пахнет от письма сладко, духами. Этот запах уцелел среди прочих, и Глеб улыбнулся.

В последний раз он видел Елену на ее свадьбе. Незадолго до того, как вновь отправиться к границе, потому как только там он чувствовал себя спокойно. Кто знал, что этим разом все будет иначе. Впрочем, тогда, на свадьбе, Глеб не думал о границе. Он видел сестру такую невероятно счастливую, воздушную. И тогда ему показалось, что хоть кто-то да уцелел.

Ошибся?

Письмо было…

— Ты знала, что она оказалась в такой… ситуации? — тихо спросил Глеб.

…долги.

…разорение. Особняк, который пришлось продать. И недовольная родня, не желавшая принять в доме еще одну приживалку.

— Все к тому давно шло, — Наталья забрала лист. — Я отыщу ей тихую обитель…

— Это все, что ты готова предложить?

— Это все, что ей надо.

— Ты уверена?

Наталья сцепила руки.

— Я уверена, что это единственное, что я могу для нее сделать. И мы уже говорили. Она готова к тому исходу.

— Ей следовало написать мне.

— Говорю же, она тебя боится. Ты слишком похож на отца, — Наталья отошла к окну, и золотистый свет витражей лег на ее лицо. То вдруг показалось не пухлым, а болезненно одутловатым. — Все идет своим чередом, Глеб. Не надо сопротивляться.

— Как тогда?

Поджатые губы. И подтянувшийся подбородочек.

— Знаешь, что мне всегда было интересно? — Глеб прикинул, успеет ли обернуться за день. Должен… проклятье, свет или тьма, или все разом, но он не позволит обращаться с сестрой подобным образом.

Боится?

Пускай.

Ей вовсе не обязательно жить с ним. Видеться. Разговаривать. Он купит ей дом или доходное поместье, где поставит толкового управляющего. Управляющие отчего-то опасались связываться с темными магами, предпочитая честность.

И пусть себе живет.

Пусть и дальше шлет открытки свои и те нелепые пустые письма, поддерживая видимость родственной связи. А коль уж захочется ей уйти от мира, то не от безысходности.

— Почему вы молчали… или нет, если бы вы молчали, может, его и вышло бы остановить раньше. Но нет! Вы… матушка, ты… Аксинья, Слава… вы, как одна, твердили, что я лгу. Что я обижен на отца, поэтому и выдумываю несусветное. Вы выставляли меня даже не лжецом, а…

Боль заставила замолчать.

Острая игла в груди, которую, как ему казалось, Глеб давно извлек. Ан нет, сидит, никуда не делась.

— Ладно, в первый раз я подумал, что вы боитесь. Матушка за вас, а вы за себя. Я пытался убедить, но… сложно поверить, когда с проверкой приезжает старый приятель проверяемого, верно?

…от того первого раза остался привкус соли, которой его накормили, после заперев. Жажда — отличное наказание для глупого мальчишки.

— Я тогда едва не умер.

— Но не остановился.

…год… год, за который Глеб успел так далеко войти во тьму, что порой сам себе казался частью ее. А еще ему удалось дотянуться… тогда он почти поверил, что выйдет.

У отца ведь не только друзья имелись.

Кто же знал, что и врагам нужен повод. Веский повод. Куда более веский, чем слова капризного мальчишки, продолжающего уверять, будто бы родной отец способен…

— И вы снова промолчали… и в третий раз, когда… не важно. Почему, Наталья? Почему вы…

— Потому, что любили.

— Кого?

— Его, — Наталья коснулась щеки, смахнув невидимую слезу. — Мне жаль… мы пытались объяснить, но ты не готов был слушать. Не готов был принять. Он… теперь я понимаю, каким чудовищем он был, но там и тогда… он умел подобрать нужные слова… убедить… я была его девочкой. Драгоценной маленькой девочкой, которую он и только он умел любить правильно…

Боль расползалась.

Наверное, если здесь и сейчас Глеба разобьет приступ, то все для него закончится. Или в кабинете, или в тихой монастырской больнице, закрытой для людей посторонних.

О нет, ему обеспечат уход.

И за душу помолятся. Здесь весьма охотно молятся за душу. Что до тела, то кому оно надо, такое слабое?

— Он никогда не насиловал. Он убеждал. Мы были не жертвами, мы были его женами.

— Что?

— Перед тьмой… мне было десять, когда он надел кольцо…

— Я не помню, чтобы…

— Конечно, нет, глупенький. Ты… ты был его наследником, но и только. Если бы ты показал больше усердия, если бы занимался тем, чем следовало, а не тем, что тебя не касалось, мы бы все… и да, Глеб, я была счастлива! Там, тогда…

— А мать…

— Она состарилась. Ей следовало бы уйти.

— Куда?!

— Какая разница? Он бы отпустил. Он предлагал ей приданое для монастыря. А если она осталась… если мешалась со своей обывательской моралью, то… — Наталья провела по лицу ладонями, стирая уродливую маску. — Я… не могу вспоминать о том времени. Разумом я понимаю, что она была права, что ты был прав, но… отказаться от той любви… никто никогда не любил меня столь сильно.

— Потому что ты никому больше не дала шанса.

— Думаешь? Я… не только я… потом и Ксинья. Мы помогали сестрам войти в круг. Мы учили их… наставляли… готовили принять свою судьбу.

Глеб потер грудь, боль не уходила. А сердце не спешило остановиться.

— Это ли не высшая степень единства? А ты… ты требовал предать семью. Мы знали, что другие не поймут, что… если кто-то узнает, то нас разлучат. И мы просто не могли допустить этого.

— Все?

— Что? — Наталья запнулась. — Тебе дурно?

— Сама как думаешь?

— Для темного ты чересчур впечатлителен.

— То, что ты говоришь… остальные тоже так считали?

— Остальные?

— Младшие. Слава и… другие… они тоже были счастливы? Любили?

Она смотрела долго, и тишина тянулась, мучительная, выматывающая душу. Обещающая, что, когда этой души вовсе не останется, Глеба ждет покой.

— Понятия не имею. Им было велено молчать. Для их же блага.

Глеб закрыл глаза.

Время.

Оно шло и шло. Ему обещали, что станет легче, но не становилось.

— Ты хотел правды? — голос Натальи звучал рядом. — Что ж… я ушла в монастырь, потому что не желала себе другого мужа. Я не знаю, в чем провинилась, что он оставил меня. Забрал всех с собой, а меня оставил. Знаешь, что я чувствовала, когда его не стало? Нет, не облегчение… это было горе.

Невозможно.

Не бывает такого. Не… Глеб ведь помнит. Или, получается, что у каждого память своя? И прошлое тоже свое?

— Я хотела… я думала уйти следом. День изо дня я представляла. Искала способ. И будь я посмелее, я бы решилась. Но мне никогда не доставало силы воли. А ты утешал, говорил, что теперь все будет хорошо, что… а я только и могла, что думать, как мне жить дальше. Без его любви. Потом как-то ты упомянул, что подыщешь мне мужа. И я испугалась… я бы отказалась раз или два, но после… ты бы нашел способ, ты бы не понял… отец обещал, что мы… что будем вместе… всегда… и в жизни, и в смерти… а ты… ты говорил глупости, но тогда я испугалась.

— И ушла в монастырь.

— Ты не поверишь, но это было самым разумным решением в моей жизни. Здесь я поняла, что все не так, как мне представлялось. Думаешь, я сразу осознала, сколь извращены были мои представления о любви и жизни? Сколь многого я лишилась? Думаешь, я и теперь… разум — это одно, а сердце, — Наталья прижала руку к груди. — Сердце твердит, что я все еще люблю его, что… иначе быть не могло… что мне не нужен никто иной. Разум…

Она провела пальцами по губам.

— Поэтому я хочу, чтобы ты ушел. Чтобы закрыл свою школу, пока не случилось беды. Тьма… обманчива. Она найдет правильные слова. Научит очаровывать. Проникнет в самое сердце. Нельзя ее выпустить. Нельзя! — Наталья вцепилась в руку. — Ты ведь понимаешь? Ты… наш род проклят. И должен прерваться… так будет лучше для всех…