Глава 31

…плод выходил долго. Он словно не желал покидать измученное болью тело Евлампии, а она сдерживала крики.

Она ненавидела себя.

И дитя.

И всех мужчин. Она… впервые, пожалуй, вспомнила о Боге, который воздает людям по делам их. И раскаяние, казавшееся искренним, не спасло.

Все закончилось на третий день. Ее тело исторгло плод, который Евлампия позже вынесла в выгребную яму. Сама же… ей понадобилось несколько дней, чтобы встать на ноги.

Крови шли.

Долго шли.

Она побледнела, подурнела, как-то будто разом постарев. И это не осталось незамеченным.

— Я все понимаю, дорогая моя, — сказал ей тот, который был при чинах, — но, прости, твое время ушло. Единственное, что я могу сделать для тебя, так это составить протекцию в хорошем месте.

Она согласилась.

Собственно говоря, почему бы и нет? Пережитое изменило Евлампию, а еще она была достаточно умна, чтобы понять, когда следует остановиться.

— Я встретила Платона и… влюбилась. С первого взгляда. Со мной никогда прежде не случалось ничего подобного… те мужчины… я хорошо к ним относилась, но это была не любовь. А Платон… он был совершенно особенным.

Тихий вздох.

— И я не одна такая была. Все девицы тайком вздыхали. Как же… молод, хорош собой… перспективен. Ему прочили великое будущее. А уж желающих это будущее разделить хватало, да… и я… я, признаться, сперва решила, что хватит с меня моей собственной любви, что… не мне с моим прошлым пытаться привлечь его внимание. Нет, он бы, пожалуй, согласился на тайный роман, но… я не хотела больше романов.

Она проковыляла мимо Анны, со вздохом забралась на доски, легла, поерзала, пытаясь устроиться поудобней. Сцепив руки на груди, она закрыла глаза.

— Не знаю, чем уж привлекла его внимание… может, тем, что не пыталась заглядывать в глаза. Не кокетничала, как иные, не потчевала пирожками. Не умела я пирожки делать. Я и вовсе старалась держаться в стороне. К чему душу бередить? Тогда-то…

…Господь все видит.

Он ниспослал Евлампии эту любовь, крестом, испытанием и искуплением за грешную ее жизнь, за все преступления, что совершила она, и стало быть, коль хочет Евлампия обрести покой, то должна выдержать.

Она пыталась.

Честно.

Она ушла с головой в работу, силясь ей вытеснить томление в груди. И стало только хуже. Старательность ее заметили.

…у вас на редкость умелые руки. Сразу виден немалый опыт.

…пациенты спокойны, а спокойствие пациента — залог скорейшего его выздоровления.

…знаете, мне казалось, что подобных вам женщин уже нет. Вы напоминаете мне сестру. Она столь же тиха и скромна, но вместе с тем в руках ее весь дом…

Евлампия пыталась не отвечать. Она даже грубила, только грубость эта выходила нелепой, детской какой-то и вместо обиды вызывала у Платона улыбку.

…вы совсем не умеете притворяться. Я вижу, что тоже вам симпатичен. И понимаю ваше нежелание сближаться, ведь вы опасаетесь, что я поступлю непорядочно. Но поверьте, я никогда не обижу женщину, тем паче такую, за которую некому заступиться.

Их первый поцелуй заставил ее задуматься о побеге.

Евлампия поняла, что не устоит.

Собственное тело предавало ее и… то, чему суждено было случиться, случилось. В маленькой подсобке, ночью, когда гремела гроза. Он был слегка пьян, а Евлампия… она вспомнила некоторые хитрости. И…

— Ты чудо, — сказал наутро Платон. — Но… понимаешь, нам нужно время… брак, он ведь на всю жизнь. И не стоит спешить. Благо, нравы ныне не те…

Об их романе не знали.

Догадайся кто, ее бы живо выдворили из госпиталя, поскольку слишком уж завидным женихом был Платон, чтобы отдать его в руки какой-то там. Евлампия не обольщалась.

…новая беременность началась с тошноты.

Та накатывала вдруг, вместе со слабостью, с головокружением, оставляя одно лишь желание — прилечь. Вокруг появились запахи.

Резкие.

Сладкие.

Горькие. Кислые. Всякие и сразу. От них не было возможности избавиться. Они преследовали Евлампию, укутывали удушающими облаками, и от них ее выворачивало.

…она не хотела оставлять этого ребенка.

Она чувствовала, что страсть Платона уже остывала. И собиралась принять неизбежное расставание смиренно. Евлампия и говорить-то не хотела, но…

Сам понял.

— Бывает, — сказал Платон, хмурясь. — Что ж… мой ребенок не будет незаконнорожденным.

— Я не уверена, что… нам стоит… вместе…

— Глупости.

Как многие иные целители он точно знал, что лишь его мнение есть единственно правильное. А Евлампия… Господь видит, она хотела сказать правду, но…

— Его сестра меня сразу невзлюбила. Признаться, я обрадовалась, узнав, что Платон сирота, но… оказывается, свекрови бывают разными. И она с первого взгляда дала понять, что не такую жену хотела бы для брата. А я… будь я одна, я бы согласилась. Я бы отступила. Как-нибудь перетерпела бы… но… — старуха лежала с закрытыми глазами, и Анна не могла отделаться от ощущения, что эта женщина мертва.

Она ходит.

Разговаривает.

Она дышит и молится, но меж тем она мертва и уже давно.

— Я пыталась говорить с Платоном, но он принял решение. И отступить означало признать свою ошибку. А Платон и мысли не допускал, что способен ошибиться. Все они такие… свадьба случилась. Она была простой, тихой. И многие за моей спиной шептались, что Платона я приворожила, иначе почему среди всех он выбрал меня. Старую. Унылую. Тварь.

Эти слова она произнесла с престранной улыбкой. В черном провале рта виднелись желтоватые осколки зубов.

— О да… мне многое было сказано. Ему тем паче… я… я дико боялась, что кто-нибудь догадается… они говорили, поздравляли, глазели на меня… а я все думала, что, если бы кто-то узнал обо мне правду, если бы… но нет, не узнали. Мое прошлое осталось в прошлом. Так мне казалось. А будущее… квартирку свою я сдала, благо, Платон снимал куда более просторное жилье. И пусть старуха была мне не рада, но… я вдруг поняла, что именно я в этом доме за хозяйку.

…она старалась.

Она все ж была не такой бестолковой, как говорила злобная тварь, решившая, что теперь цель всей жизни ее — выжить Евлампию.

Эта война была бестолковой.

Бессмысленной.

И забавной.

Платон ее не замечал, впрочем, Евлампия уже достаточно успела узнать о мужчинах, чтобы понять, насколько слепы они бывают. Рубашки чисты и выглажены? На столе обед? Стало быть, все идет своим чередом. Пускай… в то время Евлампия даже стала надеяться, что вину свою перед Господом искупила, и ее брак — есть знак прощения.

Беременность и та проходила почти нормально.

Так ей казалось.

Слабость, которая по-прежнему накатывала, лишая воли и самого желания двигаться? Тошнота, бывало, утихавшая, но лишь затем, чтобы вновь напомнить о себе? Пухнущие ноги?

Пальцы, ставшие вдруг неповоротливыми?

Но это все мелочи, на которые не стоит обращать внимания, ведь беременность — есть естественное состояние для женщины, а неудобства — малая цена за возможность совершить чудо рождения.

Вот только слабость не оставляла.

И когда Платон потребовал, чтобы Евлампия оставила госпиталь, она с немалым облегчением согласилась. Дома же… как-то само собой вышло, что война затихла, ибо требовала сил, которых у Евлампии не осталось вовсе. Теперь целыми днями она лежала и дремала, выплывая из этой дремы лишь затем, чтобы выпить киселя, который единственный способен был унять тошноту.

Старуха и та, укоризненно цокавшая языком, вдруг преисполнилась сочувствия. Она помогала переоблачаться, заставляла мыться и поливала Евлампию святой водой. Приносила иконки, шептала молитвы и варила те самые кисели.

А Платон мрачнел.

День ото дня… день ото дня…

— Слабый плод, — сказал он как-то после очередного осмотра. — Боюсь… прогноз неутешительный.

Он перестал улыбаться.

И разговаривать на темы иные, кроме ее, Евлампии, состояния. Он вливал в нее силу. Он приносил какие-то зелья, которые подергивали разум ее дурманом. Он думал лишь о ребенке. Это Евлампия поняла ясно, как-то вдруг, стоило взглянуть в лицо мужа.

…если будет выбор.

В госпитале всякое случалось, и порой мужей заставляли выбирать. И за этот выбор целителей часто проклинали, но… Евлампия точно поняла, кого выберут.

Теперь в ней поселился страх.

Он не оставлял ее ни в забытьи, ни во сне. Порой она проваливалась в странную зыбь, в которой чувствовала, как ненавистный плод сжирал изнутри ее, Евлампии, тело. Он зрел, подтачивая ее силы. Он… забирал все.

В том числе любовь.

Мужчина, в котором еще недавно Евлампия видела смысл жизни, вдруг стал чужим. Он приходил. Что-то говорил. Трогал ее сухими горячими руками, подкармливая плод, и в этом ей виделся заговор, подспудное желание мужа избавиться от нее, от Евлампии. Убить…

…целители могут убивать.

Она знает.

И беспокойство заставляло вставать, скидывать путы сна, выбираться и искать, искать выход, которого не было. Она бродила по чужому дому — теперь Евлампия явственно понимала, что никогда-то он не станет ее собственным — и подмечала мелочи, на которые прежде не обращала внимания.

Ее платья убрали.

Куда?

И не потому ли, что старуха знает — Евлампии не пережить роды?

Ее корзинку с рукоделием спрятали. Нельзя беременной узлы вязать. Так ей сказали, а на деле старуха просто спешит избавиться от всего, что принадлежит Евлампии.

Платон доволен.

Ребенок вновь растет. И Евлампия это тоже чувствует. Ее живот сделался огромным, он надулся пузырем, в котором плавает самое уродливое — в этом она не сомневалась — создание, которое убьет ее.

Они этого хотят.

Все.

Платон, подспудно осознавший, что совершил ошибку.

И его сестрица, не скрывавшая своей нелюбви к Евлампии. Бывшие ее коллеги… они будут рады, если Платон овдовеет. И та тварь, которая внутри, толкается, скребется, того и гляди прорвет плодный пузырь, а следом и сам живот. Порой ощущения становились настолько острыми, что Евлампия замирала в ужасе. Ей казалось, что стоит пошевелиться, и все, ее плоть треснет, выплеснув околоплодные воды и тварь…

Она не могла думать о ребенке иначе.

А Платон потребовал, чтобы Евлампия поехала в госпиталь. Дескать, срок уже большой, а ситуация сложная, и он опасается, что роды вот-вот начнутся.

Сама Евлампия не справится.

Она согласилась.

Она поняла по взгляду, что, вздумай она отказываться, все одно увезут. Скрутят, спеленают, опоят и увезут, чтобы разрезать живот. Евлампия видела, так делают. Правда, матери выживали редко, а потому…

…она собралась.

И позволила проводить себя в коляску.

Из коляски — в госпиталь, в палату, которую ей выделили отдельную. Ее окружили лживой заботой, за которой ей виделось одно лишь желание — помочь той твари, что внутри, убить Евлампию.

Роды начались на рассвете.

Она ощутила ноющую боль внизу живота, и поняла, что происходит. Ей бы позвать на помощь, но… Евлампия заставила себя встать.

Одежды ей не оставили, одну лишь длинную больничную рубаху.

Все равно.

Она выглянула в коридор. И убедилась, что сестры спят на посту. Нет, если бы Евлампия дотянулась до колокольчика, то разбудила бы… к ней бы пришли… помочь… твари помочь. А Евлампия умерла бы. Это знание гнало ее прочь.

Она знала, где взять платье медсестры, пусть и село оно криво, ибо мешал живот. Но наверх Евлампия накинула пальто.

Она вышла черным ходом, чтобы свернуть в ближайшую подворотню, а оттуда… она шла и шла, забиваясь все глубже в лабиринт городских улиц.

Встречались ли ей люди?

Евлампия не помнит. Собаки, которые привязались, были. Бродячая стая шла следом, подгоняя ее рыком, но их почему-то Евлампия не боялась. Еще она помнит грязный закуток меж двух домов. Дождь, который лил и лил, черную жижу под ногами.

Изматывающую боль.

Она то накатывала, то отпускала, позволяя сделать вдох, чтобы накатить вновь. В какой-то момент она, верно, лишилась чувств, потому что все прекратилось. Когда же Евлампия пришла в себя, то…

— Он был уродлив, этот младенец. И вовсе не потому, что я его ненавидела. Нет. Я повидала на своем веку изрядно новорожденных. Я знаю, какими они должны быть. Да, в них и в самых здоровых нет особой красоты, но этот… сросшиеся ножки, вспухшая голова, которая с одной стороны придавлена, а с другой будто горбиками пошла. Он не дышал. Я… я не сразу решилась прикоснуться к нему. Он лежал и даже собаки брезговали…

Старуха закашлялась. И кашель сотрясал тощее ее тельце. А она не пыталась ни сесть, ни хотя бы прикрыть рот. И Анне подумалось, что, если болезнь заразна, то…

Чего ей бояться? Она все равно скоро умрет.

Но нет, откашлявшись, старуха легла на бок, подтянула ноги, прикрыв их грязным подолом, и продолжила.

— Не знаю, что было со мной, но после родов наваждение будто бы схлынуло. Я вдруг явственно осознала, что не могу показать это Платону. И ладно бы только ему, но ведь увидят все… заговорят… сочувствовать будут. Ему. Почему-то всегда сочувствуют только мужчинам. А я… меня сделают виноватой. Господь, он видит… крест несет…

…в том грязном закутке она и бросила уродца, прикопав его в мусорной куче, понимая, что уже к вечеру псы и крысы не оставят от него и костей.

Она почти решилась вернуться.

Она… скажет… что-нибудь скажет, придумает… допустим, что дитя у нее украли… кто? Платон будет искать. Он упрямый и…

А правду говорить нельзя.

Ни в коем случае.

А если… про деньги, которые так и лежали на том счету, она Платону не говорила. Этих денег хватит, чтобы уехать…

Она брела, разговаривая сама с собой, со стороны, верно, походя на блаженную, потому как редкие прохожие шарахались от нее. Время от времени Евлампия останавливалась, потому как из нее лилась кровь. Она пыталась сунуть меж ног грязную тряпку, оторванную от подола, но та выпадала.

Но надо было идти.

В банк.

…и на станцию.

Она спрячется и никто никогда…

Младенческий плач заставил остановиться. Он пробился сквозь пелену безумия, которая застила глаза. Плач был надрывным, мучительным.

И показалось, что ожил тот, выброшенный Евлампией уродец.

Но нет.

Улица была другой.

Почти… чистой… разве что… младенец плакал. И плакал. И мешал Евлампии думать. Сперва она хотела лишь, чтобы он замолчал.

— Я нашла тебя там, в мусорной куче… — старуха все же села, потянулась. — Кости ноют… боль — это хорошо. Господь испытывает детей твоих. Господь… все видит. Он тебя подкинул… во испытание. Мне бы раскаяться, мне бы…

— То есть, — нарушила молчание Анна. — Вы меня просто… нашли?

— Да.

— Где?

— На улице.

— Какой?

— Не знаю, — это было сказано вполне искренне. — Я заблудилась… после меня уж дворник заметил, кликнул городового. Тогда меня в госпиталь и доставили. С тобой. Все решили, что у меня родовой психоз. Знаешь, случается такое с роженицами, когда они повреждаются головой. Вот я… они придумали за меня… и то, как я ушла, и то, что родила… мол, бывает. Хорошо, что все хорошо закончилось. Меня не укоряли. Как же, я столько пережила. Чудом справилась, да и… не обошлось без осложнений. Кровотечение не останавливалось. Я… плохо помню те дни. Я то впадала в забытье, то… выплывала. После мне сказали, что случилось еще одно чудо. А теперь я думаю, что Господь просто решил… испытания очищают душу. Я… я была грязной.

Она вдруг сбилась, заметалась по келье, бормоча молитву. И не одну. Она путала слова, крестилась, широко, размашисто, но лишь затем, чтобы замереть, не дыша.

И Анна отступила.

Значит, все зря…

— Это ты, — старуха повернулась к ней. — Это все ты… ты не была похожа на него… раньше никто не подозревал, а ты, дрянь, была на него не похожа. Я так старалась. Я… пыталась стать идеальной женой. Я… терпела его нелюбовь. Презрение его сестры… я больше не могла зачать… я бы родила других, хороших детей, и он бы полюбил… снова бы полюбил меня. Но ты… ты выросла непохожей… и он проверил кровь. Он ведь целитель, он…

Анна толкнула дверь, и та отворилась, а после закрылась, отрезая безумную женщину, которая кричала что-то… неважное.

В темноте было тяжело дышать. Но Анна дышала. И стояла, прижимаясь к двери. И держалась за ошейник Аргуса, боясь отпустить его и потеряться в этой темноте.

Почему так…

— Это ее добровольное послушание, — вопрос, кажется, Анна произнесла вслух, иначе на него не ответили бы. — Она всегда отличалась особым рвением. Видать, много нагрешила.

Много?

Мало ли?

Как вообще измеряют чужие грехи? Где та грань, за которую переступить невозможно? Или у каждого она своя? И тогда выходит, что сама Анна… не закончит ли она свои дни в безумии?

Не закончит.

Не успеет.

Счастье-то какое.

— Господь все видит, — повторила монахиня, сделав знак. — И уж он-то знает…

…путь наверх был бесконечен.