Глава 32

Ресторация «Кюба» не располагала к тяжелым мыслям. Все-то в ней было светло и просторно, и обеденная зала, исполненная в легчайших оттенках беж, и высокие потолки с лепниной, и мягкий свет, который, казалось, исходил отовсюду, чтобы осесть в бокалах благородным белым вином, зажечь редкие по дневному времени свечи, коснуться волос и украшений.

И все же…

Ни запеченные в золе перепелиные яйца, ни перетертые рябчики в знаменитом соусе из шампанского, ни тюрбо, вышедшее ныне преизрядным, не способны были отвлечь Анну от неправильных мыслей. Ей то вдруг становилось безразлично, все, включая ресторацию и Глеба, который был непривычно задумчив. То безразличие сменялось желанием сотворить нечто такое, что ужаснет всех. Или хотя бы обратит внимание на Анну, разрушит этот спокойный свет.

Тишину.

И… она поднимала бокал, касалась губами вина, чтобы, не почувствовав вкуса, отставить его.

— Что ж, — Глеб к еде почти не притронулся. — Во всяком случае, мы знаем, что ваши родители вас не проклинали.

— Те, кого я считала родителями.

Злость была иррациональной, и Анна понимала, что причин для нее у нее нет. Ведь все могло быть и хуже. Если бы ее не нашли, она бы умерла.

От холода?

Голода?

Разодранная бродячими псами? Крысами ли?

А так… у нее было вполне себе счастливое детство, что до остального, то… бывает же, что люди рождаются больными? И с болезнями их не способны справиться целители. И эти люди живут, зная, что жизнь их скоро оборвется… Анна же… Анна, как они.

И если разобраться… исключительно отвлеченно разобраться, то она живет лучше многих. У нее есть дом. И деньги. Она может заниматься тем, что ей интересно. А остальное…

Как-нибудь.

— Извините, — Анна погладила Аргуса, который сидел рядом, следя за лакеями. Она чувствовала эхо его любопытства, и это несколько отвлекало. — Я… ждала иного. И теперь, получается… все лишено смысла?

— Отчего? Просто будет немного сложнее.

Глеб пил воду.

Ему принесли высокий графин, в котором медленно истаивали кубы синеватого льда.

— Возможно, мы попробуем для начала ограничить рост проклятья. Существуют зелья, правда, не скажу, что они полезны для здоровья. Очень много… скажем так, побочных эффектов. Вам придется потерпеть.

Анна склонила голову.

А стоит ли?

Она ведь уже пробовала зелья. Помнит и тошноту, которая преследовала ее. И приступы слабости. И то, как бросало ее в жар или холод.

— Земляной — лучший в своем деле. И он не отступится, — Глеб сложил салфетку. — Анна… я бы хотел попросить вас об услуге.

И эта просьба далась ему нелегко.

— Буду рада помочь.

— Вот так просто?

— Мне отчего-то кажется, что вряд ли вы попросите невозможного.

А еще ей отчаянно хочется помочь хоть кому-то.

— У меня есть сестра. Кроме Натальи. Мы… не слишком близки, так уж получилось. Но я узнал, что ей нужна помощь, но… опасаюсь, что она откажется принять ее от меня.

Аргус заворчал, предупреждая.

— Прошу прощения. Нам… противопоказаны сильные эмоции. Особенно злость. Мешает контролировать тьму, — Глеб коснулся графина, и лед в нем потемнел, а вода стала мутной. — Дело в том… что помощь требовалась давно, а она молчала. И Наталья тоже молчала. Но Наталья давно уже живет в своем мире. Она с радостью упрятала бы всех в монастырь.

— И вас?

— Меня в первую очередь.

— Мне кажется, — осторожно заметила Анна. — Монах из вас получился бы весьма… странный.

— Это мягко говоря.

Его улыбка была усталой.

— Я буду рада помочь. Чем смогу.

Глеб помнил этот особняк. Старый дом, построенный на самой границе. Окна его смотрели на канал, отделенные от него лишь узкой линией тополей да оградой. Парадная выходила на Большую морскую, чем хозяева немало гордились.

Он помнил.

И эту кованую ограду, над которой поднимались острые пики.

И ворота. И даже человек, к ним приставленный, был будто бы тем же. Сама дорога к дому коротка, ибо земля в Петергофе дорога и никто не будет тратить ее на сады. Лестница в полдюжины ступеней.

Дверь.

Молоток, звук которого тонул в тишине. Ощущение какой-то неустроенности… это место давило, нависало своею лепниной, глянцевым виноградом, к ней присосавшимся.

Их проводили в гостиную, давши понять видом, сколь неуместен этот ранний визит, ко всему и без договоренности.

Их оставили в комнате, сырой и пропитавшейся той вонью, что поднималась над зелеными водами Невы весной.

И в этом вновь же виделось неуважение.

Пренебрежение.

Глеб коснулся шеи, почувствовав, как сдавил горло галстук.

— Знаете, здесь как-то… неуютно, — Анна осторожно коснулась руки, успокаивая. Захотелось вдруг обнять ее, коснуться губами волос. И не только волос. Вдохнуть ее запах. И свет. Ему отчаянно не хватает света. А у нее много, Глеб видит. — Мне случалось бывать в подобных особняках. Многие стареют, разрушаются. Никанор говорил, что зачастую у хозяев не хватает денег, чтобы содержать дом в должном виде. Когда-то он носился с мыслью купить подобный, чтобы старый и всенепременно со своею историей. Но…

— Не продавали?

— Не продавали. Ему… другому кому… пусть и за меньшие деньги, но…

— Главное, чтобы новый хозяин был с титулом, — Глеб осторожно потрогал ветхое с виду кресло. — Присаживайтесь. Оно вполне вас выдержит. Видите ли… деньги порой не главное.

Она смотрелась вполне гармонично.

Серое платье.

Серое кресло. Серое окно, за которым тоже все было серо и размыто. Чей-то случайный набросок углем, который страшно взять в руки, чтобы не испортить.

— Он это понял. Не сразу. Никто ведь не говорит прямо, находятся причины… веские… правда, однажды ему предложили жениться, но тогда он еще был женат на мне. И разводиться отказался, хотя предложение было весьма выгодным.

А вот о ее бывшем муже думать не хотелось совершенно, благо, появление Елены избавило Глеба от этого разговора, ставшего вдруг тягостным.

Изменилась.

Постарела.

И как-то сразу и вдруг. Или просто память его сохранила другую Елену? Хрупкую и веселую девчушку, которая мило краснела и танцевала вальс в пустой комнате, думая, что никто-то ее не видит. Она так спешила жить.

Так радовалась.

Первый бал. Белое платье. И нить розового жемчуга, который словно светился, впрочем, как и сама Елена. Тогда она делала вид, что не слышит шепотка за спиной, не понимает, отчего все столь осторожно обходят ее… просто веселилась.

И не боялась его.

Нынешняя… снова набросок углем, только черного становится больше. Черное платье из какой-то тяжелой грубой ткани. Серые руки. Лицо, будто скрытое под пепельною маской. Волосы, в которых видны нити седины.

Морщины.

И усталость во взгляде.

Вымученная улыбка и тихое:

— Здравствуй.

— Здравствуй, — Глеб сам себе кажется эхом.

Ее рука поднимается, касается лица и падает безвольно.

— Зачем ты приехал?

— За тобой.

— Зачем?

Странный вопрос. Потому что должен был. Ему-то казалось, что жизнь Елены устроена. Она ведь любит. И любима. И любовь эта способна преодолеть все, начиная от недовольства родных ее супруга, — кому охота принимать в род ту, чья кровь запятнана безумием? — и заканчивая непониманием света.

Он сам отошел в сторону, чтобы не мешать этой любви.

…вы же понимаете, что ни к чему привлекать внимание… и без того все сложно… я, конечно, вижу, что ваша сестра — прелестнейшее существо, и верю, что тьмой она не тронута, но поступок вашего отца… а уж слухи, которые ходили. Есть ли в них хоть доля правды?

Тогда Глеб солгал.

Просто не поверил, что тот низкий человек, тяготевший к табаку с тяжелым ароматом, поймет.

…бесконечно рад слышать… и все же… не поймите превратно, я бы предпочел, чтобы вы… не вмешивались в жизнь молодых.

И Глеб отбыл к проклятой границе.

— Почему ты раньше не написала? — он хотел взять Елену за руку, но та спрятала руки за спиной.

— Я писала.

— О пустяках. Не о проблемах. Наталье ты сказала…

— Она велела тебя не беспокоить, — взгляд искоса, в котором видится недоверие. И все же губа дрожит. Она так и не научилась держать маску, и этот факт несказанно обрадовал Глеба. — Она…

— Нашла тебе подходящий монастырь, — сказал он.

И Елена кивнула.

— А тебе и вправду туда хочется?

Нет.

Ответ читается по губам, которые дрогнули, но не произнесли ни слова. А Елена поворачивается к окну. Она смотрит на Анну, и хмурится, и силится улыбнуться, и кажется, недовольна, что у их с Глебом беседы есть свидетель.

— Возможно, она права, так будет лучше для всех.

— Для меня не будет.

— Ты упрям.

— А ты…

…бестолковая.

И безголовая. И злиться на нее не выходит, потому что в темных глазах блестят слезы. А Глеб никогда не умел успокаивать плачущих девочек, даже тех, которые уже женщины, но все равно еще девочки. И, наверное, обнимать ее не стоило, потому что слезы прорвались, потекли. Елена уткнулась в плечо. Она мелко вздрагивала и всхлипывала. И Глеб беспомощно посмотрел на Анну, а та покачала головой.

Наверное, стоило лишь подождать.

Наверное…

— Елена… — госпожу Верещагину-Серпухову Господь одарил миловидной внешностью и сочным басом, который с этой внешностью несколько дисгармонировал. — Мне сказали… у нас гости… и ты могла бы предупредить, что ждешь брата.

Елена замерла.

И всхлипнула тихо-тихо. И из-за этого всхлипа у Глеба появилось стойкое желание убить госпожу Верещагину-Серпухову, которая за прошедшие годы изменилась мало. Разве что белая кожа стала еще белее, а на шее появились едва заметные морщинки, справиться с которыми не были способны и лучшие из зелий.

Выглядела она моложе невестки.

И держалась уверенней.

— Если бы вы соизволили предупредить, — веер хлопнул по ладони, и звук вышел тихим, но резким. — Мы бы встретили вас подобающим образом.

— Ничего. И так неплохо, — Глеб неловко провел рукой по волосам сестры. — Я пришел забрать Елену.

— Даже так?

Взгляд холодный. Расчетливый. И удивленной хозяйка дома не выглядит, скорее слегка раздосадованной. Конечно, одно дело отправить неугодную невестку в монастырь, это вполне себе прилично, и совсем другое — позволить пойти неприятным слухам.

— Собирай вещи, — Глеб подтолкнул Елену. — Или не собирай. Твой гардероб давно стоит обновить…

Легкая тень скользнула по лицу госпожи Верещагиной.

— Я помогу, — Анна поднялась. — Если вы не против…

— Мы не представлены, — сочла возможным заметить госпожа Верещагина.

— Анна.

— И вы…

— Мы спешим, — Анна слегка наклонила голову. — В конце концов, коль уж получилось так, что мы позволили себе явиться в ваш дом без приглашения, не стоит слишком уж затягивать визит. А потому, с вашего позволения, мы вас покинем… надеюсь, в доме найдется подходящий саквояж? И буду весьма вам признательна, если ваши люди позаботятся об экипаже.

…наверное, это было невежливо.

Плевать.

Елена все же решилась отступить, как-то неловко вытерла слезы ладошкой, а ладошку вытерла о платье. Прикусила нижнюю губу, как делала всегда, когда пыталась сдержать обиду.

И позволила себя увести.

Хорошо.

Рядом с ней Глебу было бы сложно разговаривать.

— Ваша знакомая весьма бесцеремонная особа, — сказала госпожа Верещагина.

Как же ее зовут?

Их представляли. Давно.

Семейный обед в этом же доме. Фамильное серебро. Костяной фарфор, который извлекали лишь по особым случаям, а представление невесты родителям — вполне себе особый случай. И тогда, помнится, госпожа Верещагина-Серпухова держалась с холодной отстраненностью.

Выбор сына ее не порадовал.

Вероятно, после она высказалась и не единожды, но…

— Если моя сестра вас тяготит, вам стоило написать мне и изложить проблему, — Глеб поднялся. Он был выше этой женщины на голову, а еще сильнее, и в большинстве своем люди чувствовали эту силу, опасаясь связываться с нею.

…Дарина?

Далина?

Милодара?

Что-то такое, в голове вертится… на свадьбе она была в платье того темно-зеленого оттенка, который казался почти черным. И в свете шептались, что это в знак траура по сыну.

Любовь ослепляет.

И не только влюбленных.

— Вы чересчур категоричны. А ваша сестра, уж простите, не такая невинная овечка, как вам хотелось бы думать. И да, возможно, у нас не самые теплые отношения… так уж получилось, однако это вовсе не значит, что она здесь кому-то мешает.

— И поэтому вы ее выживали?

Она и сейчас была в темном, темно-лиловом.

Ей шло.

— Выживали? Помилуйте… как? Да, ей определено было содержание, но размер его устанавливала отнюдь не я. В последние месяцы мой сын понял, какую совершил ошибку. Я с самого начала говорила, что этот брак — на редкость неудачная идея. Не поймите превратно, но ваша сестра…

Взмах рукой.

И блеск камней на запястье. Браслет простой, однако в нем чувствуется скрытая сила. Защитный амулет? Его настолько опасались или скорее уж госпожа Верещагина привыкла к особым украшениям.

…Яснодара.

Точно.

Яснодара. А вот отчества Глеб точно не вспомнит.

— …при всех немалых своих достоинствах совершенно не подходила Альберту. Она была для него чересчур эмоциональна. Она все воспринимает слишком близко к сердцу. Каждое слово, каждый жест, каждый взгляд… и сперва ему нравилось, да…

Она опустилась на край кресла.

— Время обострило эти ее… качества. Поверьте, она сделалась совершенно невыносима. Капризна до крайности. Альберт терпел, но… вы же понимаете, что женские капризы убивают любовь куда вернее, нежели мужские измены.

Госпожа Верещагина вздохнула.

— Да, уже тогда у них появились разногласия… она имела обыкновение обижаться по любому поводу.

…вот только Глебу об этих своих обидах не писала.

Почему?

Стеснялась выносить на свет божий семейные дела? Или…

— Конечно, Альберт старался. Он любил жену. Она… не желала понимать, что у всех мужчин есть свои потребности.

…или дело в Наталье, которая шептала, что не стоит отвлекать такого занятого старшего брата пустыми проблемами? А надо лишь помолиться, и Господь спасет?

Все уладит чудесным образом.

…или в том, что туда, где Глеб оказался, письма писать было не принято? И не может ли получиться так, что он сам отвернулся от Елены, когда ей нужна была помощь?

— Этот брак распался задолго до смерти моего сына. Уж позвольте говорить прямо, но ваша сестра сделала его несчастным.

— Он мог развестись.

Госпожа Верещагина поморщилась, будто услышала что-то неприличное.

— Или дело в том, что при разводе он должен был бы вернуть Алине приданое? И обеспечить содержание?

Глеб понял, что угадал.

Что дом этот, комната, в которой он находится, пришли в запустение отнюдь не по причине хозяйского равнодушия. Дело в деньгах.

Верно выразилась княгиня, дело почти всегда в них.

— Сколько она вам принесла? Полмиллиона рублей? И то содержание, которое я положил сестре. Скажите, до нее деньги доходили?

Нет.

А Глеб сам виноват. Мог бы и… подписал документы, отдал распоряжение и забыл, ведь, в конце концов, что такое десять тысяч?

— Деньгами жены распоряжается муж.

— А когда его не стало?

Молчание.

И злость, чужая, яркая… а походе, что госпожа Верещагина сама не без дара, пусть слабого, но все же.

— Долги, верно? Ваш сын оставил что-то помимо долгов?

Ее тьма клубится, пытаясь сформироваться в проклятье. Но Глеб выпустил свою, позволив ей расползтись по комнате.

Она с удовольствием поглотила чужую силу.

Коснулась рук женщины, которая вдруг замерла, застыла в неестественной позе. Теперь она боялась дышать, а ужас исказил прежде красивое лицо.

— На приданое я не претендую, а вот семейные драгоценности вам придется вернуть, — Глеб сам снял с темной ткани брошь.

Матушкину.

И прикосновение к теплым камням отрезвило.

— Список мой поверенный предоставит. И он же проследит, чтобы ничего не потерялось. А то ведь с камнями бывает, верно?

Она кивнула, растерянная и жалкая, ненавидящая его за эту вот свою растерянность. Готовая кричать и понимающая, что никто не придет на помощь.

— Больше не смею вас задерживать…